На пути освоения писателями американцами античной традиции просматриваются своеобразные вехи. Первая – это сборники «Книга чудес» и «Тэнглвудские истории» Н. Готорна, рассказы которых представляют собой адаптацию мифологических сюжетов и адресованы автором романтиком преимущественно юному читателю. Следующая веха – это «Кентавр»(1963) Дж. Апдайка, где творчески применен оригинальный «рецепт» основоположника романа-мифа в современной европейской литературе Дж. Джойса, создателя «Улисса», – пародийная травестия мифа для выявления вечных начал человеческого существования. Очередной вехой выступает книга писателя постмодерниста Дж. Барта «Химера» (1972), где «древнегреческая мифология служит лишь универсальным материалом для конструирования некоей альтернативной и самоценной реальности – реальности художественного текста». [1, С. 123]

Новый для американской литературы и, думается, этапный подход к античному наследию являет собой роман известной американской писательницы Джойс Кэрол Оутс «Ангел света» (1981), который синтезировал в себе лучшее от реализма и постмодернизма. В романе полностью отсутствует древнегреческий антураж, и миф лишь угадывается в подоплеке событий и образов. Тем не менее, сюжетная линия настойчиво отсылает читателя к соответствующему древнегреческому мифу, тем самым уводя его от истинных коллизий и подоплек романа. Подобный прием, несомненно, является элементом постмодернистской интеллектуальной игры. Сочетая в себе широкий охват современной действительности, серьезную обеспокоенность злободневными проблемами нынешнего общества (реализм) с «потоком сознания», литературной игрой и множественностью различных интерпретаций (постмодернизм) произведение Оутс в равной степени может быть прочитано и как роман-шифр, и как социальный роман.

Литературоведы и литературные критики признают связь романа «Ангел света» с античным мифом об Атридах, хотя прямых отсылок к мифу в романе нет. Однако, несмотря на отсутствие очевидных параллелей, сюжетное сходство и драматизм персонажей словно воскрешают в сознании искушенного читателя жуткую атмосферу античной трагедии. Попадаясь на крючок собственной эрудиции, читатель как бы предугадывает финальную развязку, даже не подозревая, что античный миф в романе выступает как ложная отсылка, уводящая его от истинных коллизий и подоплек романа.

Сюжетное сходство романа с античным мифом проследить несложно. Крупный вашингтонский чиновник Морис Хеллек (его античный прототип –Агамемнон) погибает при загадочных обстоятельствах. Официальная версия его смерти – самоубийство. Его жена, светская красавица Изабелла (современная Клитемнестра), испытывает к мужу затаенную неприязнь. Она считает, что её муж принес их семейное благополучие в жертву своей профессии (в античном оригинале такой жертвой была Ифигения). Любовник Изабеллы Ник Мартенс (или Эгисф) – друг Хеллека по Гарварду, бывший единомышленник и почти брат, выступает в роли завистника Мори из-за благополучия складывающейся карьеры и его красавицы жены. Дети Мориса Хеллека Оуэн (или Орест) и Кирстен (современная Электра) отказываются верить в самоубийство их отца. Они уверены в том, что их мать с любовником Ником виновны в его смерти. Чтобы «восстановить справедливость» они вершат кровавую расправу над своей матерью и ее любовником по поручению современных «эриний» – террористической организации под названием «Революционная армия американских серебристых голубей». И лишь после этой чудовищной ошибки обнаруживается, что их отец добровольно ушел из жизни.

Мифологизм в романе Оутс ощущается не только в образах главных и второстепенных героев, но и в изображении всего того, что их окружает. Органично вплетенные в современную американскую действительность, элементы мифа придают роману особую цельность и универсальность. Наиболее яркими и отчетливыми элементами мифа в романе можно назвать: образы воды (океан, море, река, озеро), птиц, описания сновидений. Необходимо также отметить, что в современном контексте они нисколько не утрачивают красоты и поэтики античного мифа.

Помимо сюжетного сходства с античным мифом, роман изобилует множеством мелких, но не менее (а может быть даже  и более) значимых деталей. Особого внимания заслуживает террористическая организация под названием «Революционная армия американских серебристых голубей», деятельность которой подобна расправам кровожадных античных эриний – богинь мести. Эта террористическая организация вдохновила современного Ореста на кровавую месть с позиций революции и борьбы за справедливость. Даже само название этой организации  – «серебристые голуби» – глубоко символично. Голубь – в современном светском контексте с подачи Пабло Пикассо – это эмблема мира и спокойствия. Однако в романе «голуби» становятся воплощением зла и символом воинствующего экстремизма.

Помимо античного мифа об Атридах, в роман органично вплетается яркая историческая личность и революционер Джон Браун (1800-1859) – он является прапрапрапрадедом Оуэна и Кирстен. Сражавшись за благородную идею освобождения негров рабов, Джон Браун, тем не менее,  был твердо уверен в том, что только сила сможет помочь достичь желаемой цели: «Я, Джон Браун, теперь вполне убедился, что только кровь смоет великое преступление этой греховной страны» [2, С.15]. Известный американский деятель Генри Девид Торо назвал Джона Брауна «ангелом света» [3, С.46], однако, несмотря на кажущуюся позитивность значения этих слов,  в них угадывается наличие некоего «второго плана», словно подсказывающего читателю, как нужно трактовать роман. Действительно, первым «ангелом света» был Люцифер, возомнивший себя равным Богу, посягнувший на его верховную власть и  сосланный за это в Ад. Таким образом, в романе подчеркивается неприемлемость попыток восстания  путем, противоречащим высшим небесным законам.

К сожалению, преступление Джона Брауна повторилось уже на новом витке исторической спирали, разгоревшись с новой силой в его прапрапраправнуках Оуэне и Кирстен. Возомнив, что им нужно и должно отомстить, не дожидаясь суда небесного, современные Орест и Электра вершат свой суд, полагая, как и их предок, что они делают это во имя справедливости. Однако эта «благородная идея» оказалась всего лишь пеленой, заволакивающей разум Оуэна и Кирстен. Их проступок не только покалечил им жизни, но и нанес непоправимый ущерб жизням других.

«Эринния, всепомнящая в срок

Заносит меч над осужденным домом

Чтоб снова кровь за кровь, дитя старинной крови

В расплату за убийство полилась» [4, С. 88]

Страстное желание свершить самосуд, посягнув на законы земные и небесные, одолевает практически всех героев романа. Одно и то же изначальное зло, как в разбитом зеркале, отражается в образах Ореста и Электры, Джона Брауна и «голубей», Кирстен и Оуэна. Инстинкт убийства или самоубийства (что, в принципе, одно и то же)  как изначальное зло в неизменной форме проходит сквозь века, сохраняясь во всей своей ужасающей откровенности. Месть античных Ореста и Электры, убийства Джона Брауна, чудовищная расправа Кирстен и Оуэна, нелепое самоубийство их отца Мориса Хеллека, терроризм «Революционной армии американских серебристых голубей» – все это, в сущности, жертва одному и тому же инстинкту (танатос), присущему, согласно теории Фрейда, каждому из нас. 

Культурные ценности, такие, например, как произведения Данте и Шекспира, философии З. Фрейда и Дж. Вико тоже находят своеобразное воплощение на страницах романа. Тяга к смерти, уязвленная сексуальность и циклическая концепция истории придают античному мифу необычайную современность. Насущные и злободневные проблемы окружающей действительности (насилие, терроризм, сектантство, коррупция, отсутствие семейных и других ценностей в жизни) позволяют сделать вывод о широком социальном и политическом охвате романа (что свойственно реализму). Можно сказать, что роман удачно сочетает в себе лучшее от реализма и постмодернизма. «Ангел света», почему–то оставленный нашей критикой за пределами рассмотрения, представляется нам богатейшим материалом для исследования, как с точки зрения античной древности, так и с точки зрения  современных историко-литературных, философских и культурных направлений.