Повесть «Были и небыли островов «Огонсото», выйдя в 2001 году, сразу привлекла к себе внимание. Она получила несколько престижных региональных премий, в том числе премию Юго-Восточной Азии (2002) и премию Мастера, присуждаемую международным жюри АСЕАН (2003), и почти сразу же была переведена на английский, китайский и голландский языки.

У автора  его произведение становится местом изменённого сознания. Местом, где не видно границы между реальностью и игрой.

Это произведение принято называть повестью, хотя мне ближе мнение Виктора Погадаева, считающего, что это скорее сборник новелл. Архипелаг Огонсото, небольшой по размеру и расположненный почти что на краю земли превращается писателем в место, где дают о себе знать все основные проблемы современного человечества: свобода, демократия, диктатура, бедность, забота об окружающей среде. Жестокость царит в этом мире. И одновременно происходят странные и мистические события, которые стирают границу между реальностью и вымыслом. Там нет единства и взаимопонимания между людьми. Вечная печаль пронизывает все события, и ощущается постоянная безысходность.

В каждом из рассказов есть характерные для новелл черты. Рассмотрим это на примере новеллы «Стервятник». Это новелла о похотливом и меркантильном политике. Что касается сюжета, то сами события являются весьма необычными. Молодой политик получает приказ устранить одного противника Президента взамен на продвижение по карьерной лестнице. Тот, не раздумывая, соглашается. Встретив дочь того самого протестанта, он понимает, что хочет обладать ею. И тут начинается проблема: как убить отца, оставшись героем в глазах дочери? Эта необычность сюжета является отличительной чертой новелл. Количество героев здесь, как и в стандартной новелле, ограничено. Все они очень яркие и незабываемые. Но должен быть конфликт? Конфликт возникает тогда, когда девушка, видя, как молодой охотник, отбиваясь от стервятников и обвязавшись трупом везёт, рискуя собственной жизнью, тело отца дочери. После долгих ухаживаний, ровно на сотый день, получив сотые букет и письмо, девушка согласилась быть его наложницей. И вот, в знаменательную ночь, девушка находит неопровержимые улики причастности юноши к смерти её отца. Тут и разворачивается конфликт. Возникает своего рода борьба: кто кого? Девушка сравнивает дом с адом, а бывшего возлюбленного – со стервятником. И так, конфликт острый, развитие действия стремительно, что является характерным признаком новеллы. Финал произведения представляет типичный новеллистический пуант: после смерти неудовлетворённый политик, а точнее его жена и другие наложницы, заставляют девушку исполнить свой долг.

И все эти новеллистические элементы мы можем наблюдать в каждой главе. Вообще, сюжет каждого рассказа связан с предыдущим или последующим лишь незначительно. Во-первых, в каждом эпизоде есть образ президента, который прямо (глава «Игра») или косвенно (глава «Ковчег») несёт гибель. Во-вторых, общность места действия – острова. В-третьих, в каждом из рассказов мы видим всю ту жестокость, на которую только способен человек.

Этот мир настолько не исправим, настолько погряз в грязи человеческой гнусности, ненависти, жестокости, аморальности, что душевные болезни перерастают в физические. Начинает гнить не только душа, но и тело (глава «Ковчег»). Это мир, который изжил себя. Который не должен, а главное не может больше существовать. Мир, обречённый на уничтожение.

В конце концов, острова идут ко дну. И есть надежда, что такого больше не повторится. Это просто невозможно повторить!

Интересна форма, в которую облачено повествование. Повесть начинается с того, что матросы находят на каком-то необитаемом острове ковчег и немногих выживших после цунами людей. И именно их уст жителей злосчастных островов мореплаватели узнают истории, ставшие легендами. Тем самым мы видим, как замыкается композиция. И это замыкание создаёт эффект цикличности.

Достоинство повести в том, что все в ней – и сюжет, и подоплека, и символизм, и волшебство проистекают из малайcкой реальности, оплодотворены ею и, преобразованные воображением писателя, остро и точно отражают проблемы современной жизни страны. Жизнь на Огонсото – это не только магия, мечты, фантазии, но и вражда между властью и простыми людьми, которая порой приводит к кровопролитию и гибели невинных.

Р. Акутагава именно в новелле «Муки ада»  раскрывает проблему выбора. Но это не повседневный, а нравственный выбор:  между желанием и долгом, между искусством и гуманностью.

В произведении повествование идет от лица служанки императора – она своими глазами видела события, о которых далее пойдет речь. И такая форма  не случайна,- это один из психологических приемов, используемых автором. Читатель начинает воспринимать историю как реальную, потому что она исходит от обычного человека.

Сюжет новеллы однолинеен. В его основе история создания ширмы с изображением мук ада. Император велел написать эту картину такому знаменитому художнику, «что вряд ли в то время нашелся бы человек, который мог бы с кистью в руках сравниться с ним»[1, 3]. И звали его Есихидэ. Несмотря на то, что он создавал великие произведения искусства, «нрава он был прегадкого… Он был скупой, бессовестный, ленивый, алчный, а пуще всего- спесивый, заносчивый  человек.»[1, 3-7] И у этого человека было две страсти в жизни- искусство и его единственная дочь. Как ни странно, он умел совмещать то, что любил больше всего на свете. Но так было до того, как он пришел к императору и попросил, чтобы на его глазах сожгли карету, в которой сидела бы прелестная дама. «Я не могу рисовать то, чего не видел»[1, 26]- сказал он. И вот, через несколько дней, его светлость приказывает осуществить просьбу художника.  Этот момент является кульминационным в произведении. В карете сидит… дочь Есихидэ! «Он чуть не лишился рассудка. Весь ужас, отчаянье, страх, попеременно овладевавшие душой Есихидэ были написаны на его лице…»[1, 32-33]. На карту поставлены две ценности жизни главного героя. Что же он выберет?

Карету поджигают. «И странная вещь: он [Есихидэ], который до тех пор как будто переносил адскую пытку, стоял теперь с каким-то непередаваемым сиянием самозабвенного восторга на морщинистом лице. В эту минуту в Есихидэ было таинственное, почти нечеловеческое величие, подобное величию разгневанного льва.»[1, 35]. Таким образом, можно сказать, что главный герой является воплощением покорнейшего служения искусству. Герой сделал свой выбор. Переступив через себя, он закончил картину и «всякий при взгляде на ширмы, подавленный странной мощью картины, как будто воочию видел перед собой великие муки огненного ада.»[1, 37] А в следующую же ночь, он повесился, потому что ему больше не ради чего было жить.

Сам автор определяет жанр произведения как новеллу. Действительно, можно обозначить ряд именно новеллистических жанровых признаков. Это, во-первых, острый динамичный сюжет. Акутагава, используя прием градации, рассказывает как писалась картина: Есихидэ рисовал связанного ученика, адских слуг, являвшихся ему во сне, человека, которого терзала хищная птица и, наконец, сожженную карету.

Во-вторых, в новелле традиционное небольшое количество персонажей, характеры которых не изменяются на протяжении действия. Автор дает подробное описание Есихидэ, вводит в произведение главы со сценами жизни его дочери, говорит о «великих» делах его светлости и даже рассказывает необычную жизнь обезьянки по кличке Есихидэ. У каждого из них своя история, но все они тесно переплетаются и концентрируются вокруг истории главного героя.

В-третьих, в основе повествования лежит «неслыханное, интригующее событие», которое имеет неожиданную развязку – новеллистический пуант[2, 211-212].

И, в-четвертых, можно говорить о символичности произведения и о «новом взгляде на старые ситуации»[2, 215]. Действительно, произведение наполнено деталями-символами, связанными со спецификой японской литературной традиции. Так, у художника Есихидэ было несколько кличек: «Тираэйдзю» -  черт и «Сарухидэ»- обезьяна. В японском фольклоре обезьяна считается своеобразной карикатурой на человека, символом животной стороны его природы. В одних сказках обезьяна олицетворяет собой хитрость, ловкость и коварство, в других же- мудрость и преданность. Помимо этого обезьяна входит в число двенадцати зодиакальных животных восточного гороскопа. В мифологии обезьяна является защитником от зла. Если обратиться к лингвистике, то можно заметить, что  Сару – обезьяна это омоним глагола сару – изгонять. Поэтому неудивительно, что животное получило звание талисмана-оберега.

Императора в новелле сравнивают с японскими императорами Ши Хуан-ди и Ян-ди (отличающихся чрезвычайной жестокостью и распутством).

Еще одной традиционное для японской литературы обозначение – это сравнение Есихидэ с лисой, как воплощение сверхъестественного (« когда Есихидэ брался за работу, в него точно лиса вселялась»[1, 14]).  В японском фольклоре эти животные обладают большими знаниями, длинной жизнью и магическими способностями: считается, что лиса обладает способностями искривлять пространство и время, сводить людей с ума, или принимать нечеловеческие или фантастические формы. В японском мировоззрении она является разновидностью демона.

Следует так же заметить, что не случайно Акутагава дает главному герою и обезьянке одно и то же имя – Есихидэ. Тем самым он связывает их невидимой нитью и, когда дело касается сожжения дочери героя, они будто меняются местами: отец остается в стороне, а обезьянка бросается в огонь, жертвуя собой. Однако, нельзя однозначно трактовать эту связь. Скорее всего, обезьяна Есихидэ символизирует в новелле многогранность души. Животное изображает различные стороны человеческого характера. Она способна и на воровство, и на привязанность, и на самопожертвование. Все зависит лишь от её выбора. В этом проявляется мастерство Рюноскэ Акутагавы как тонкого психолога. В своем произведении он лишь выделяет ряд проблем, но не дает их решения, потому что каждый человек должен решить их для себя сам. Поэтому стоит обратить внимание на некоторые особенности поведения персонажей.

Немаловажной фигурой в новелле является дочь Есихидэ. Это была «милая девушка, задумчивая, умная не по летам, ко всем внимательная»[1, 4]. Помимо этого она отличалась искренней любовью к своему отцу. В произведении она является олицетворением женского идеала. И вот, неожиданно, ей начинает благоволить его светлость и девушку производят в камеристки. Есихидэ это не понравилось, и он несколько раз просил императора отпустить его дочь, на что тот рассердился и отказал художнику. После этого девушка стала часто горько плакать. И вскоре произошло нечто особенное и непонятное – рассказчицу повела за собой обезьянка. Они остановились у двери, за которой был слышен тихий, тревожный шум спора. Служанка открыла дверь, и оттуда выскочила женщина- дочь художника. «Она упала на колени и, задыхаясь, испуганно уставилась на меня так, словно увидела перед собой что-то страшное»[1, 24]. Девушка так и не призналась, что произошло. Потом мы видим её уже сидящую в карете и испытывающую страшные мучения… Но вот что интересно: его светлость почему-то называет её преступницей и ухмыляется. И потом приказывает её сжечь. А в то время, когда он видит, что Есихидэ рисует картину, а не спасает дочь, «только он один с неузнаваемо искаженным лицом, бледный, с пеной на губах, обеими руками вцепился в свои колени и, как зверь с пересохшим горлом, задыхаясь, ловил ртом воздух…»[1, 35].

Из всего этого следует несколько вопросов. Что же на самом деле напугало девушку в комнате, и почему император так отреагировал на смерть девушки? Здесь стоит упомянуть уверенность самой рассказчицы в том, что его светлость не мог увлечься простой дочерью художника. Но автор останавливает взор читателя на нескольких размышлениях служанки. Она говорит о том, что слухи об особом отношении императора к девушке пошли не случайно, но это другая история, и о том, что она «глупа и недалека»[1, 25]. То есть, вероятнее всего, его светлость в самом деле испытывал к девушке влечение, но она отказала ему. Тогда получается цельная картина- император со злости на девушку решил помочь художнику и, тем самым, хотел отомстить и камеристке, за оскорбленную гордость, и её отцу, за его просьбу освободить девушку. Но сам он не ожидал такого исхода, поэтому позволил эмоциям вырваться наружу.

Получается, что автор открывает перед читателем три пространства, три грани, которые проявляются в одном событии.: месть- гуманность-искусство. Если рассматривать их в религиозном свете, то это мир сатаны (ад), где выбор человека сводится к насилию, предательству, мести и прочему, мир земной (реальный), где всему живому присуще сострадание, преданность, забота и мир Бога (рай), где все подчинено единой Идее, и выбор человека сводится к чему-то высшему, духовному, то есть тому, что сохранится еще не одно поколение. А образами-проекциями этих миров являются император, обезьянка и художник соответственно.

Тем самым Р. Акутагава обозначает такие проблемы, как человеческие пороки и несовершенство людей, проблемы морали и религии, взаимосвязи искусства и жизни, социальной несправедливости и родительской любви. И не случайно автор выбирает именно жанр новеллы. Ведь он, благодаря своим специфическим особенностям, без труда способен обратить внимание читателя на глубинный смысл произведения. В своей новелле Акутагава сохраняет основные признаки жанра, но видоизменяет структуру, наполняя ее национальным колоритом, запоминающимися деталями и яркими образами. И этот жанр отлично гармонирует  с необычной культурой Японии, поэтому получает развитие и в следующий период – литературе конца ХХ – начале XXI веков.

Хотя научный блог уже начал привлекать внимание исследователей [2; 3; 4], все же можно констатировать, что неизученными остаются важные вопросы, касающиеся его жанровой сущности, а именно коммуникативные цели научных блогов, особенности их семантико-структурной организации, спектр текстовых признаков, а также место этого жанра среди других форм научной коммуникации и в общей эволюции средств презентации научного знания. Целью этой статьи является поэтому анализ ведущих жанровых характеристик англоязычного научного блога. Исследование выполнено в русле лингвистической генологии [5; 6; 7; 8] и базируется “на представлении о том, что жанры суть средство формализации социального взаимодействия” [6, с. 54). Анализ был осуществлен на материале 100 англоязычных научных блогов, относящихся к разным областям научного знания, размещенных на портале http://www.academicblogs.org и извлеченных 17 января 2012 г.

Предварительное ознакомление с общей структурой блогов показало, что в них преобладает текстовая среда, взаимодействующая со специфическими возможностями, которые предоставляют электронный канал коммуникации и соответствующее программное обеспечение. Функционирование научных блогов основывается на ряде социотехнических возможностей (что, впрочем, характерно для блогов любой тематической направленности), которые включают навигационное меню, размещаемое под названием блога, сайдбар – правую или левую колонку на сайте блога, которая в большинстве случаев содержит архив постов, теги – ключевые слова, которые структурируют контент блога и позволяют находить обозначенную ими тему в других электронных источниках, блогролл – список других блогов, которые автор рекомендует своим читателям и т.д. Эти технические ресурсы позволяют научному блоггеру эффективно информировать и одновременно привлекать читателей в свой блог.

Важнейшей субстанцией блогов является собственно текстовая, жанрорелевантными составляющими которой являются сведения об авторе, собственно записи (посты) и текстовые элементы, которые их сопровождают (например, заголовки блогов), а также комментарии читателей. Кроме этого, блоги ученых, как правило, содержат разнообразные визуальные средства, а также видео-файлы. Эти различные по дискурсивной природе и семиотическим кодам ресурсы, которые взаимодействуют между собой, позволяют “распределить” жанр научного блога между значительным количеством конституэнтов. Вместе их можно рассматривать как своеобразный жанровый конгломерат, который объединяет разнородные по своей сути коммуникативные форматы. Однако, несмотря на механистический (на первый взгляд) характер их связи, они совместно работают на его функционирование как диалектического по своей сущности феномена: одновременно медийной среды (создаваемой сочетанием и взаимодействием многочисленных жанров различного происхождения) и интерактивного формата, средства и продукта коммуникации, являющегося одновременно относительно целостным и потенциально дезинтегрируемым на достаточно большое количество составляющих.

Одним из ведущих структурных компонентов блога являются сведения об авторе, которые определенным образом идентифицирует его (реально или фикционально) и тем самым создают коммуникативные предпосылки для создания контакта с реципиентами. В научных блогах сведения об авторе или авторах (в случае коллективных блогов) чаще подаются с помощью специального ссылки About, Me? или About me в навигационном меню. Анализ вариантов самопрезентации в этой важной составляющей блогов показывает достаточно широкий диапазон коммуникативных возможностей, доступных научным блоггерам. В нем, однако, преобладают нарративные жизнеописания, которые воспроизводят (в дескриптивном виде) структуру жанра curriculum vitae, распространенного в англоязычном научном мире. Стиль изложения в них, насыщенный фактическими данными и подкрепленный ссылками, не оставляет сомнений в реальности существования таких научных блоггеров.

Несколько иным типом сведений об авторе является биография с фикциональными элементами и юмором, которые, с одной стороны, предоставляет данные, которые выглядят вполне достоверными, а с другой – в чем-то интригуют, иногда мистифицируют потенциальных реципиентов, например: John Wilkins is an eternal student, who thinks philosophy of biology is at least as interesting as politics or sport and twice as important. He has a PhD from the University of Melbourne… After a varied career, involving factories, gardening, civil service, publishing, graphics, public relations but not, unfortunately for the CV, driving a truck, John finally completed his thesis on species concepts in 2004, which he has worked into two books. Легкость интонации и общую экспрессивность этого краткого автобиографического описания создают не только известное выражение eternal student, перечень многочисленных профессий автора блога с негативно-эмоциональным комментарием (but not, unfortunately for the CV) и графическая акцентуация предложного словосочетания at least, но и предваряющая текст фотография обезьяны – вместо изображения самого блоггера-биолога, которая сразу же создает комический эффект на основе когнитивного механизма комической инконгруэнтности [9]. Поскольку читатель научного блога прежде всего знакомится с личностью автора, такой способ самопрезентации задает общую жанровую тональность – слегка ироничную, в чем-то развлекательную, “карнавальную”.

Эту же непринужденную интонацию можно почувствовать и в общих названиях блогов, которые преимущественно реализуются с помощью номинативных синтаксических конструкций, представленных достаточно короткими (1-5 слов) моделями с широким использованием терминов и специальной лексики, показывающими тематику блога: Geometry and the Imagination, Mini Physics, Agricultural Biodiversity Weblog, The Boundaries of Language, Conservative Economics. Вместе с тем около 50% блогов в анализируемом корпусе начинаются с заголовков (различных структурных типов), адекватное толкование которых возможно лишь после ознакомления с содержанием большей части блога и которые, очевидно, призваны интриговать читателя, например: I Woke up in a Strange Place (блог математика), Sandwalk (блог химика), Enigmatic Mermaid (блог лингвиста). В некоторых блогах названия содержат определенные семантические намеки (специальная лексика, термины, метафоры, аллюзии), которые позволяют читателю хотя бы сделать предположение о тематике блога: God Plays Dice – заголовок блога математика (перефразированное выражение Эйнштейна со словом dice – “игральные кости”, обозначающее предмет, который традиционно фигурирует в задачах по теории вероятности); Adam Smith – заголовок блога экономиста (Adam Smith – имя классика экономической науки).

Часто заголовок научного блога сопровождается дополнительным микротекстом, подобным врезке в текстах некоторых медийных жанров. В научном блоге врезка функционально направлена на дополнительную экспликацию семантики заголовка и вместе с ним образует единый заголовочный комплекс, проспективно задает тематическую линию блога, например: A journal of half-baked ideas about heuristics, biases, fallacies, and public policy, with occasional digressions. Следует отметить несколько рефлексивный характер этого примера, что, в общем, характерно для врезок научных блогов.

Итак, сильная позиция (известный термин И. В. Арнольд [10]), которую образуют заголовок и врезка (сюда можно добавить и биографию блоггера) в целом отличается довольно прихотливым взаимодействием научной терминолексики, разноплановых средств юмора, самоиронии, интригующей и рефлексивной интонациями, причем такое сочетание может быть эклектичным в пределах одного блога: так, вполне стандартный научный заголовок может сопровождаться философской врезкой и ироничной авторской самопрезентацией.

Посты являются основными текстовыми элементами блогов. Каждый пост – это относительно независимый текст со своим названием, посвященный (хотя и не всегда) отдельной теме. Анализ этих хронологически датированных и размещенных записей в научных блогах свидетельствует об их определенной композиционно-смысловой вариативности, которую можно обобщить так: 1) посты-комментарии к (новым) научным событиям, явлениям или идеям; 2) посты-рассуждения на научные темы; 3) посты-описания научных процессов; 4) посты-рассказы о собственной исследовательской деятельности; 5) посты-популяризаторы научного знания. Отдельным видом постов можно считать записи на сугубо личную тематику, которые иногда звучат в общем потоке научно-релевантного дискурса блога, а также посты публицистического характера, эксплицитно апеллирующие к широкой интеллектуальной общественности.

Границы между типами постов являются нечеткими, хотя лидируют комментарии к новым научным событиям, явлениям или идеям. Приведем несколько сокращенный пример такого поста: I hate to be such a shining beacon of happiness today, but this news can’t very well be ignored, can it? For the first time ever, total drug R&D spending seems to have declined … The fall reflects a growing disillusionment with poor returns on pharmaceutical R&D… This is not good ‒ although, to be sure, we’ve had plenty of warning that this day would be coming… Эта запись сделана в традиционной для блоггеров манере – с презентацией интересующего автора факта и его рефлексивной интерпретацией, щедро насыщенной оценочной и эмоционально-заряженной лексикой.

Вышеупомянутые типы постов редко встречаются в изолированном виде; более того, в пределах одного блога можно наблюдать записи различных типов (хотя встречаются и блоги с постами только одного вида). Комбинация различных стилей изложения в постах – дескриптивного, аргументативного, рефлексивного, нарративного (в постах о событиях жизни автора) образует своеобразный дискурс научного блога, для которого характерны семантическая диффузность и отсутствие четкой тематической акцентуации, в отличие от традиционных, “старых” жанров науки с их однозначно интерпретируемым прагматикой и кристаллизованными жанрово-стилевыми конвенциями.

Отличительной языковой чертой коммуникативной практики блоггерства является стилистическая контаминация – употребление элементов бытового разговорного стиля, не присущих научному дискурсу, наряду с терминами и синтаксическими конструкциями, характерными для языка науки. Такими чужеродными для научного стиля элементами, которыми изобилуют тексты постов, являются сокращения глагольных форм (there’s always some science nugget there I didn’t know about before), разговорная лексика и сленг (EPOD is a pretty cool site), конструкции, прямо имитирующие разговорную речь, восклицательные, неполные или эллиптические предложения (At this point , some of you are yelling “Run , run for your life, Mr . Scientist!” But No, no ,no, no). Употребление таких средств интимизирует повествование в блоге, приближает его к повседневному непринужденному общению и тем самым уменьшает дистанцию между блоггером и его аудиторией.

Широкое применение элементов бытового разговорного стиля способствует реализации категории интерперсональности, которая характеризует отношения и взаимодействие адресанта и адресата. Cтепень эксплицитности ее манифестации варьирует в различных научных жанрах [11], достигая, наверное, своего максимума в научном блоге, для которого характерна открытая диалогичность, коммуникативная направленность на контакт и взаимодействие с читателем. Реализация акцентированных интерперсональных интенций происходит в научных блогах с помощью различных коммуникативных стратегий и лингвостилистических средств, среди которых лингвисты прежде всего выделяют установление контакта с аудиторией с помощью личных местоимений и “потакание” адресатам, то есть преднамеренное применение приемов, которые делают процесс чтения и восприятия приятным [12].

Действительно, в постах научных блогов заметно употребление личного местоимения единственного числа I (или we, в случае совместного блоггерства), которое может появляться даже по несколько раз в каждом предложении поста: I orphan lots of my work. I can’t remember how many I truly have abandoned… Такое насыщенное использование местоимения свидетельствует об “эгоцентричности” жанра блога, сосредоточенности на самораскрытии блоггера как жанрорелевантного признака, что, в свою очередь, формирует специфику интерперсональных отношений “адресант-адресат” с акцентом на личности автора и его стремлении завлечь аудиторию в свое ментальное пространство.

Кроме того, в постах достаточно часто встречается и обобщающее we, как одно из языковых средств апеллирования к читателю например: If the days of tit-for-tat diplomacy (referring to tariffs) were to return, we really ought to ask ourselves, country by country: what can we threaten to withhold in retaliation? Употребление такого we является достаточно эффективным риторико-стилистическим средством “втягивания” читателей блога в сферу интересов автора, построения солидарных отношений, создания общей идентичности с коллегами-реципиентами постов, утверждения присутствия блоггера в научно-отраслевом сообществе.

Важнейшую же роль в построении межличностных отношений между блоггером и его адресатами играет использование местоимения you, эксплицитно направленного на установление контакта и поддержания диалогического, интерактивного общения. Этот местоимение активно используется блоггерами как для прямого обращения к читателям с вопросами или предложениями (например, If you think you’ve found a problem in the following, please email me at … ), так и инклюзивно (Sometimes you find something while looking for something else). Сочетание инклюзивных местоимений you и we с такими риторическими стратегиями-индикаторами интерактивности, как различные вопросы и советы, адресованные читателям (So how cool can you get? To figure it out you need the dry bulb temperature and the wet bulb temperature of the air), приглашение к деятельности (Consider, as above, our options on taking a stand in favour of or against Assange), просьбы (Maybe if you are super motivated you can go to the previous post and work out how these definitions extend), предложения (You need more information before you can interpret the evolutionary history of a particular characteristic), которыми пропитаны посты, обусловливает чрезвычайно высокий уровень диалогичности научных блогов.

Еще одним важным средством создания интерперсональных отношений и их маркером в научных блогах является использование метатекстовых элементов. Как известно, эти слова и фразы не выражают пропозициональное содержание, а лишь структурируют его, делают понятным и убедительным для читателя. В постах научных блогов весьма заметны метатекстовые единицы, которые легко классифицируются (на основе логической категоризации, предложенной в [13]) на: 1) метатекст, ориентированный на экспликацию целей блоггера или общей организации блога (The purpose of these pages is to provide intelligent commentary on the successes, failures, and foibles of the American education establishment); 2) метатекст, указывающий на отношение автора блога к валидности пропозиций (I guess you could say that therein lies the core problem: that refusing to make a statement about their safety is a cop-out. But I don’t know how the panel could have said more and stayed accurate); 3) метатекст, который выражает субъективные ощущения автора и эксплицитно или имплицитно руководит оценочным отношением читателя к пропозициональному содержанию (Given that Hurricane Irene is the 10th billion-dollar weather disaster in the US so far this year… I wondered what sort of trend might show up over those three decades); 4) метатекст, отсылающий к коммуникативному контексту записи в блоге (In a recent post, I proposed a riddle on handedness and how one could communicate one’s notions of left and right to faraway aliens). Несмотря на несколько различную функциональную направленность, все виды метатекста так или иначе сигнализируют о наличии двух моментов: попытке автора организовать содержание блога так, чтобы он был правильно воспринят потенциальной аудиторией, и его стремлении наладить непосредственное взаимодействие с читателями.

Кроме того, чрезвычайная насыщенность постов метатекстом первого вида сигнализирует об особой коммуникативной ситуации в рамках каждого блога, которую можно назвать лингвокомуникативной практикой метаблоггерства. Метаблоггерство заключается в интенсивной рефлексии автора о намерениях и целях ведения блога, что делает посты эксплицитными “двутекстами” (термин А. Вежбицкой) с высказываниями о предмете и высказываниями о высказывании [14, c. 404].

Наконец, внешняя яркость оформления научных блогов, их насыщенность визуальными образами, аудио- и видеофайлами, сочетание в постах научно-академического стиля изложения с юмором, непринужденной, легкой интонацией и “болтовней” на общие темы является в чем-то заигрыванием с реципиентами, что свидетельствует о высоком уровне диалогичности этого формата научной коммуникации, его определенной манипулятивности, эксплицитно интерперсональном характере. Вместе с тем нацеленность авторов научных блогов на общение с аудиторией является асимметричной: как показывает анализ, комментарии читателей, периодически появляющиеся на сайтах блогов, количественно и по объему значительно уступают авторским постам. Как правило, они содержат вопросы или короткие реплики-замечания, которые в целом только выгодно оттеняет доминирование автора в блоге.

И остается последний вопрос – о целях научного блоггерства и, соответственно, о месте и роли жанра в современной научной коммуникации. Жанровую цель любого блога довольно абстрактно формулируют как “самовыражение”. В случае научных блогов эта цель выглядит слишком общей, такой, что не объясняет, по крайней мере на первый взгляд, причины задействованности большого количества ученых в постоянном блоггерстве, которое требует много времени и усилий. Очевидно, что здесь существует комплекс коммуникативных целей, конвергенция которых реализует определенные потребности научно-отраслевых сообществ.

Как показал анализ записей в блогах, такие цели эксплицитно вербализуются авторами в процессе метаблоггерства. Интересно, что адресанты блогов мотивируют использования этого жанра в большинстве случаев достаточно однообразно, что можно проиллюстрировать такими репрезентативными примерами: I intend to document my research, describing the work in more speculative terms…; I also intend to document my reaction to work by other people, and to interesting developments in geometry and in mathematics more generally; Presenting the “other” side of academic physics, where people backstab and give lousy talks. Where people are sometimes lazy or incompetent, and the best don’t get the credit or the job.

Как видно, в обоих этих фрагментах блоггеры в чем-то противопоставляют свою виртуальную деятельность официальной науке, выражая даже несколько критическое отношение к ней (о чем сигнализируют подчеркнутые пейоративные лексемы). Ключевым для осмысления коммуникативной направленности научных блогов является употребленное во втором фрагменте выражение the “other” side, которое указывает на научную деятельность, не попадающую в круг официальных научных мероприятий, таких, как публикации собственных работ в “легитимных” изданиях либо выступления на отраслевых форумах ученых. Другая сторона науки, которую представляют на своих сайтах блоггеры, охватывает прежде всего ее “черновые” аспекты, предшествующие конвенционизированному обнародованию научных результатов – например, описание и интерпретация собственных и чужих экспериментов, рассуждения по различным профессиональным поводам, призывы как к единомышленникам, так и к широкой общественности, обсуждение проблем поддержки научных исследований, организации научной деятельности и т.п.

Научный блог как жанр, таким образом, существенно дополняет современную англоязычную научную коммуникацию, предоставляя новые возможности расширения научного общения и охватывания таких аспектов, которые до недавнего времени оставались в тени. Это приводит к формированию у блогов дискурсивных черт, существенно отличающих их от традиционных научных жанров: если для формальной научной коммуникации характерны научно-академический стиль изложения, четкость смыслового и композиционного построения, риторические стратегии, в которых осторожно модулируется степень ассертивности высказываний, то в блогах доминирует дух свободы самовыражения с соответствующей свободой вербальной реализации, не ограниченной угрозой неприятия или критики, которая всегда сопровождает официальную научную коммуникацию. Тем самым блог ученого позиционируется как жанр альтернативный, что дает его автору возможность “уклониться” от соблюдения жестких канонов, преследовать цели иные или дополнительные по отношению глобальной цели представления нового научного знания, и создавать свой дискурсивный мир, в котором доминирует дуальное эго автора, одновременно представляющего себя как ученого и человека. Тематическая диффузность научных блогов, потенциально неограниченные варианты авторской самореализации, которые предоставляют блоггерам разные семиотические коды, отсутствие рестрикций стиля выражения позволяют трактовать этот жанр и как либеральный или либерализирующий, оппозиционный относительно жанров формального научного общения. Одновременно открытый представителям научных сообществ и широкой общественности, жанр (или жанровый конгломерат) научного блога заполнил лакуну в научной коммуникации, предоставил возможность максимально персонализировать научную деятельность, донести ее до потенциально неограниченного количества адресатов и, главное, показать науку в ее реальном бытии и функционировании.

Объектом исследования является роман «И будут люди» украинского писателя Анатолия Димарова, а предметом – особенности социально-бытового романа, реализованные в исследуемом произведении.

Цель работы – выявить и выяснить жанровые признаки произведения «И будут люди» как социально-бытового романа.

За «Литературоведческим словарем-справочником» [1] Романа Громьяка социально-бытовым есть такая «основная разновидность реалистического романа», что утвердилася в XIX столетии и для которой «свойственным является идеологизация частной жизни, быта персонажей», охват «жизни всего общества й эпохи», воспроизведение «конфликта между человеком и обществом» [1, с. 598]. В жанре социально-бытового романа творили Стендаль, О. де Бальзак, Г. Флобер, Ч. Диккенс, У. Теккерей, Дж. Лондон, Э.-М. Ремарк, Э. Хемингуэй, Б. Прус, И. Тургенев, Л. Толстой, в украинской литературе – И. Нечуй-Левицкий, Панас Мирный, У. Самчук, М. Стельмах, Ирина Вильде и другие.

Итак, основные черты жанра это:

- изображение широкой панорамы действительности;

- представление жизни героев на фоне важных социальных сдвигов;

- показ представителей различных социальных слоев;

- создание определенного социального типа;

- социальная трагедия героя;

- противопоставление светлого устремления людей и жестокой действительности;

- воссоздание быта и эпизодов семейной жизни;

- высокий обличительный пафос.

В системе художественных поисков периода 60-х годов ХХ века надлежащее место отводится роману-трилогии Анатолия Димарова «И будут люди» (1964, 1966, 1968). Прав литературовед Виталий Дончик, что в контексте достижений в «этом тематическом ответвлении нашей прозы, непременно следует еще раз вспомнить о трилогии конца 60-х годов А. Димарова «И будут люди» [2, с. 364].

Трехкнижие «И будут люди» охватывает большой промежуток времени – от предреволюционных и революционных лет, переходного периода в условиях ликбеза и к голодомору, коллективизации и первых лет Советской власти.

В первой книге романа автор дает предысторию украинского дореволюционного и революционного села. Здесь отсутствуют картины фронтовых событий и драматических военных баталий, а преобладают как правило «мирные картины». Приход революции переворачивает старый мир, ломает вековечные законы общества, расшатывает устои отживших понятий и привычек. Первая часть романа посвящена в целом немногим героям: Татьяне и Федору Светличным, Оксену й Ивану Ивасютам, Василию Ганжи. Изображение семейной хроники Светличных, истории куркулей Ивасют, действующие преимущественно во временно-пространственной плоскости топосов села Тарасовка и хутора Иваськи, собственно и составляют основную событийность и фабулу первой книги романа Димарова.

Вторая разворачивает перед читателем формирования нового строя на селе, ликбез. Основной костяк сюжетики составляют такие общественно-исторические и социально-бытовые события как борьба советской власти с «куркульскими элементами» в лице «хозяев» Оксена Ивасюты й Ивана Приходько, история жизни Анны Мартыненко, Григория Гинзбурга, Николая Гайдука, о. Диодория и других, борьба Володи Твердохлиба с учительством «поповской дочери» Татьяны Светличной, спор отцов Виталия и нечестивого Диодория относительно миссии священника и назначения церкви, гонения и смерть о. Виталия от руки Николая Приходька, погоня за бандами и странствования степями Украины «красного кавалериста» и протестанта Федора Светличного, побег Татьяны Светличной из хутора Иваськи.

Эффект изображения широкой панорамы действительности последней, третьей, части эпического полотна Димарова достигается обращением автора к таким явлениям ХХ века как ликбез («А вот что делать со взрослыми? С этакими, как Неподкованный, которого Таня должна была охватить обучением в ликбезе вместе с десятью другими неграмотными?» [3, с. 644]), раскуркуливание («Непрошеные гости приперлись утром (…) Пришла целая комиссия: Владимир Твердохлеб, Иван Приходько, Петр Нешерет и Протасий Неподкованный. Все с щупами – длинными железяками с припасованными трубочками на конце, чтобы можно было найти под землей зерно» [3, с. 559]), коллективизация («Уже двести тридцать хозяйств объединилось в артели. Осталось семьдесят. Самых упрямых. Самых ярых» [3, с. 722]) и голодомор («Деревня лежит, как вымершая, и жутко мерцают в небе звезды, сцеживая на землю остатки скудного света. И в том тусклом свете, в неясном том мерцании ползают голодные тени. Шуршат под заборами, под домами, протягивают к двери опухшие руки» [3, с. 729]). Картины-видения Страшного Суда в конце романа, когда перед Всевышним и невинно погубленными тираном людьми встает Сталин, расширяют и углубляют панорамность воспроизводимых событий.

В своем произведении писатель изображает представителей разных социальных слоев, среди которых больше всего выходцев из «низов». Такими, к примеру, есть Татьяна Светличная, Василий Ганжа, Иван и Николай Приходьки, Анна Литвиненко, дед Хлипавка. Представителями социального слоя высшего руководящего чина является Владимир Твердохлеб – секретарь комсомольской организации, Григорий Гинзбург – секретарь уездкома, Иван Суслов – секретарь райкома, Соломон Ляндер – начальник ГПУ Хороливского уезда, Федор Светличный – начальник пожарной охраны, Василий Ганжа и Петр Нешерет – сельские головы. Как отдельный социальный класс можно выделить так называемых «врагов народа»: «куркульку» и «шльонку» Татьяну Светличную, на которой висит клеймо дочери попа и жены куркуля, «псевдохозяинов» Оксена Ивасюту и Николая Приходька, «предателя» коммунистических идей Григория Гинзбурга. Также следует отметить такие социально-профессиональные группы как духовенство (отцы Виталий и Диодорий) и учительство (учительница Татьяна Светличная, завуч школы Ольга). Можно классифицировать героев Димарова в социальные слои и по принципу отстаивания/осуждение советской власти, христианских взглядов героев, их жизненных приоритетов, возрастных особенностей, пребывание у временно-пространственных плоскостях и т. п.

В ряде персонажей романа «И будут люди» отражена определенная социальная трагедия. Например, запрет той же Татьяне Светличной заниматься педагогической деятельностью в рамках образовательного превращения ликбез, распространять образование в неграмотные сельские массы, декларируемого манифестом партийных чиновников «Вон куркульку от бедняцких детей!» [3, с. 348], символизирует трагедию всего народа села Тарасовки как потерю ожиданий позитивных изменений от ликбеза.

Жестокая действительность эпохи в трилогии Димарова противопоставляется светлому порыву народа. Здесь ярким примером служит образ деда Хлипавки. К сожалению, некоторые литературоведы, например Дмитрий Гринько, поверхностно и односторонне трактуют этого персонажа, а именно как «надоедливый уже стереотипный образ (…) выписывая которого, автор прибегает к излишней натуралистичности, к искажению слов, что должно подчеркнуть его отсталое сознание, низкий уровень культурного развития» [4, с. 197]. А все же, благородными мотивами руководствуется этот человек, когда решает отправиться в дальний путь, в Москву к Сталину, который «…ничего не ведает. Что достаточно добраться до него, открыть ему глаза, как он сразу же заступится за свой народ. Прикажет накормить его и согреть» [3, с. 737]. Пусть и несколько наивными представляются убеждения деда Хлипавки, но именно в этом образе отразился тот светлый порыв украинского народа, противопоставляемого жестоким реалиям революции, коллективизации и голодомора, воплощенных у лице человека, «к которому дед нес чистое сердце, великую надежду, горячую молитву за весь свой народ, а он безжалостно оттолкнул его от себя» [3, с. 744]. И уже в картинах Страшного Суда, одной из самих символических страниц димаровской трилогии, где Всевышний поставил «деда Хлипавку по правую руку, Сталина – по левую» [3, с. 745] от себя, где «будет находится Сталин, черный от преступлений, и станет бултыхаться под ним кровь невинно погубленных людей» [3, с. 745], ярко просмотриться дилемма светлого и темного, добра и зла.

В этом плане показательны и другие герои, которые заплатили высокую цену ради реализации своих идей. Так, жестокая политика ликбеза не позволила Светличной воплотить давнюю мечту – заниматься учительством. Желание Григория Гинзбурга относительно добровольного вхождения в колхоз натолкнулось на полное неприятие местной властью, что в конечном итоге и привело к самоубийству последнего. Попытки Оксена Ивасюты скрыть годами нажитое имущество стало следствием его депортации за пределы родного дома. А непоколебимое отстаивание отцом Виталием христианских добродетелей стало причиной его убийства апологетом атеизма.

Описание быта, интерьера и экстерьера также является одним из признаков социально-бытового романа как жанра, что в рассматриваемом произведении Димарова подкрепляется примерами изображения дома («За какую то неделю обжили Гайдуки свою новую обитель так, что уже и не узнать было недавней землянки, которая дышала пустотой. Пристроили двери, прорубили небольшое окошко, наносили на постель сухой травы, натягивали дров – хоть всю зиму топи, – и почти уютно было долгими осенними вечерами, когда в железной печи весело трещали дрова и огонь бросал горячие отблески на стены, на потолок, на трех молчаливых людей» [3, с. 218]), обворованного панского поместья («Все тянули, что можно было отковырять или оторвать, высадить на телегу или на плече. Даже кафельные печи разобрали начисто, паркеты из цветного дерева, не говоря уже о железной крыше, о окнах и дверях. Все поплыло в окрестные села, нырнуло, как в болото, исчезло бесследно. И стоят теперь лишь голые стены пышного когда-то дворца…» [3, с. 573]), пожарного дома («И на тихом, сонном еще дворе пожарных закипела работа. Разбирались, смазывались проржавевшие насосы, на рассохшиеся бочки набивались новые обручи, менялись колеса, а сами выезды покрывались красной краской. Сошлись женщины пожарных, убрали в доме, выбелили внутри и снаружи. За неделю неузнаваемо изменилась пожарня. Двор тщательно подметенный, дом побеленный, в большом сарае аж горят начищенные насосы, радуют свежей краской два настоящих выезды» [3, с. 619]), имущества («И когда Оксен и Лида открыли шкафы и комоды, выдвинули ящики, то в них аж глаза разгорелись. Фарфоровая посуда, серебряные наборы ножей и вилок, белоснежные кипы простынь и скатертей, дорогая мебель из полированного красного дерева, инкрустированная желтой и красной медью, стулья, кресла и диваны, обтянутые красным невитертим хромом…» [3, с. 432]) и т. п.

Тема семьи всегда интересовала А. Димарова и, как известно, была апробированная в романах «Его семья» (1956) й «Идол» (1961). К ней писатель частично обращается и в эпическом полотне «И будут люди». По сути, произведение и начинается «как семейная хроника Светличных» [5, с. 128]. Актуализация семейной темы связана с проблемой отцовства, материнства и детства, соотнесением категорий любви, брака и семьи, эпизодами совместной жизни Тани Светличной и Оксена Ивасюты, Федора Светличного и Олеси, Ониська и Анны Мартыненко, супругов Приходьков и др.

Одна из самых выразительных характеристик романа «И будут люди» принадлежит упомянутом нами литературоведу Виталию Дончику, для которого «компактная трилогия» Димарова открывает «новые источники в этой теме, новые возможности социально-бытового романа» [2, с. 318], которому присущи такие доминанты, как «свободное течение живой жизни», «характеры, действующие по своей индивидуальной (…) а не навязываемой им социальной схеме», «единство социального и психологического, исторического и бытового, органическая повествовательная интонация…» [2, с. 318].

Подобную мысль высказывает исследователь Иван Зуб в разведке «В эпических измерениях» [6]. «И будут люди», как замечает рецензент, «написанные в плане социально-бытовой хроники» [6, с. 200], которая отличается показом семейно-бытовых дел, подробной и растянутой биографией героев, отступлениями и ретроспективно-подробными экскурсами в «историю рода», юмористической и иронической тональностью повествования.

Социально-бытовой роман, как известно, является одним из главных жанров реализма как метода. В этом плане показательна статья Марины Корецкой «Стилевые особенности творчества Анатолия Димарова, реализованные в романе «И будут люди» [7]. В анализируемом произведении исследовательница выделяет следующие особенности поэтики реализма: авторское стремление к «панорамному раскрытию жизни», хроникальному принципу построения, перемещению акцентов «с актуальных проблем современности и острых социальных конфликтов на их осмысление и восприятие человеком», к изображению широкого диапазона «общественно-исторических событий (…) от революции к голодомору, в пределах одного полтавского села» [7, с. 41], к проникновению в «вопросы бытия» с элементами «социального тона (…) эпичности» [7, с. 42], в вопросы общественной детерминированности жизни, «социально-экономических изменений в обществе» [7, с. 45], объективности в изображении героев, в «опосредованный (внешний) психологизм» [7, с. 46].

Литературовед Анатоль Костенко указывает на такую ​​характерную в поэтике социально-бытового романа «И будут люди» рису как влияние на героя среды. По убеждению исследователя, «в отношениях с обществом», действуя в определенном окружении, меняются «поступки героев (…) этические и моральные принципы, однако содержание, идейная основа их действия остаются незыблемы» [8, с. 204].

Другой литературовед Виктор Грабовский в статье «Перепутье судьбы народной» [9] упоминает о многоплановости, пространстве и времени произведения. «Тарасовка – Полтавщина – Отечество от Прикарпатья до Подмосковья, – отмечает ученый, – вот (…) три плана, что разворачивает перед нами роман» [9, с. 5].

Подытоживая, отметим следующее: характерными особенностями эпического полотна Анатолия Димарова «И будут люди» как социально-бытового романа является отображение широкой панорамы действительности и охвата большого промежутка времени (предреволюционные и революционные годы, период ликбеза, голодомор, коллективизация), изображение разных социальных слоев (социальные «низы», чиновники, «куркули», учительство, духовенство), антиномия жестоких реалий эпохи и светлого устремления народа (желание Татьяны Светличной учительствовать, Григория Гинзбурга – добровольно входить в колхоз, попытки Оксена Ивасюта скрыть от власти нажитое годами имущество, отстаивание о. Виталием основ христианской морали), бытовизм (описание дома, панского поместья, пожарного дома, имущества), а также акцент на важных социальных событиях, социальная трагедия героя, изображение широкой картины жизни села, черты семейной хроники и другие.

Цель работы – выявить и рассмотреть конститутивные признаки научно-дидактического дискурса. Поставленная цель предполагает решение следующих задач: 1) уточнить содержание дефиниции “научно-дидактический дискурс”; 2) определить его место в типологии современных дискурсов; 3) выявить основные параметры научно-дидактического дискурса.

Как известно, высшие учебные заведения являются местом пересечения педагогической и научной коммуникации. Поэтому в современной англо-американской лингвистике популярен термин academic discourse, включающий в себя когнитивные модели и особенности коммуникативно-социальных практик, присутствующих в вузах [16, 17]. Реализация этого феномена происходит в широком диапазоне жанров, начиная от лекций, учебников, различных видов студенческих работ, и заканчивая диссертациями, выступлениями на конференциях, статьями и т.д. В украинской и российской лингвистике и лингводидактике существуют такие эквиваленты этого термина, как “академический дискурс”, “научно-академический дискурс” [18,19, 20, 21]. Важно отметить, что его делимитация не всегда четкая: некоторые исследователи считают академический дискурс целостным, хоть и гибридным феноменом, существующим в университетской среде [18, 20], другие же различают два разных дискурса – научный и собственно академический (педагогический) [21, 22].

В научно-академическом дискурсе легко выделить научный дискурс со свойственными ему жанрами (например, научные статьи и монографии, написанные преподавателями университетов). В то же время становится очевидным, что большинство университетских жанров находится на пересечении научной и научно-педагогической сфер, а их дискурс является пограничным. Это относится к НДД, который реализуется в контексте передачи знаний преподавателями студентам. В НДД происходит адаптация научных знаний и метальных моделей научного мышления к целевой направленности дискурса – специального обучения, подготовки специалистов определённой отрасли. Данный дискурс мы называем научно-дидактическим, позаимствовав это название из работ стилистов второй половины ХХ века. Термин “научно-дидактический стиль” употребляется в функциональной стилистике, обозначая подстиль научной коммуникации с присущими ему жанрами лекции, учебника и разных видов учебных материалов [23, 24].

Учитывая социолингвистическую природу дискурса [21, 25, 26], проанализируем НДД по следующим параметрам: коммуникативная цель, коммуникативный контекст, адресант, адресат, хронотоп, коммуникативные стратегии, модус и жанр.

Коммуникативная цель НДД заключается в целенаправленной передаче продуцентами профессионального и научного знания в определённой отрасли реципиентам – студентам высших учебных заведений с целью их профессиональной социализации, которая подразумевает овладение ими профессиональными знаниями и умениями, мировоззрением, идеологической ориентацией, коммуникативными нормами, свойственными определённому профессиональному социуму. Отсюда следует, что в рамках НДД происходит процесс аккультурации – передачи и усвоения различных моментов определённой отраслевой культуры [27].

Коммуникативный контекст НДД находится в точке пересечения научной и дидактической сфер. В основе научной коммуникации лежит точность, логичность, употребление терминологии, объективное отражение внешних явлений и фактов [28, 29]. Важной прагматической характеристикой научной коммуникации является замкнутая сфера функционирования: несмотря на массовость аудитории коммуникантов, для которых создаются научные тексты, она остаётся профессионально ограниченной. Дидактичность проявляется в акцентировании изложенной информации, оценке, рекомендациях, побуждению к действию. Содержательная специфика НДД заключается в том, что этот дискурс оперирует концептами науки и знаниями, которые следует передать адресатам, и вследствие этого не владеет своим лексическим кодом, используя за основу терминосистему определённой дисциплины.

Адресантом в НДД является профессионал в данной отрасли, преподаватель, научный работник, владеющий специальными знаниями и соответствующим логико-понятийным аппаратом. Коммуникативная задача продуцента – отобрать учебный материал, представить новые знания, разместить акценты в процессе создания текстов, предвидеть возможные вопросы реципиентов, то есть он выступает “составителем информации, информатором, креатором” [30, с. 13]. Прагматические намерения адресанта всегда направлены на определённую аудиторию, и реализовать их возможно в том случае, когда продуцент контролирует интеллектуальные и эмоциональные процессы развития реципиента, иллокутивно побуждает его к совершению действий, изменению своего мировоззрения.

Адресатами НДД выступают студенты университетов, будущие специалисты, которых следует ввести в сферу профессиональной коммуникации, что требует формирования, расширения и изменения их знаний. Фактор адресата (термин Н. Д. Арутюновой) [31] предопределяет динамику процесса научно-дидактической коммуникации, поскольку именно он побуждает адресанта организовать свою коммуникацию таким образом, чтобы у адресата активировались когнитивные механизмы её адекватного восприятия [31, с. 357].

Поскольку в НДД адресант исполняет особенную роль квалифицированного профессионала и ментора, статусы коммуникантов неравны, а адресантно-адресатная конфигурация является асимметричной. Именно специфика координат статусно-ролевых отношений позволяет квалифицировать НДД как институциональный дискурс, для которого характерна высока текстовая структурированность и социально-контекстуальная привязка [32, с. 137].

Особенностью НДД как институционального является его соотнесенность с заведениями высшего образования (университетами), обслуживающими определённую учебную среду, контролирующими соответствие образовательных услуг социальным запросам личности и социума. Университеты (их аудитории, лаборатории, кабинеты) – физическая среда, где реализуется НДД, а его темпоральное измерение часто представлено чётко очерченным временным фрагментом в виде занятия в разнообразии его разновидностей. Вместе они создают хронотоп НДД, его локально-темпоральную парадигму.

Эффективность НДД определяется использованием комплекса коммуникативных стратегий и адекватностью их вербальной манифестации. В соответствии с целевой ориентацией анализируемого дискурса коммуникативные стратегии НДД интегрируют стратегии научной (построение теоретической и практической модели предмета изучения, передача теоретических знаний, изложение полученных результатов в доступной для студентов форме) [33, с. 164-167] и дидактической (активизация обучения, регулирование и стимулирование дидактического процесса) коммуникации[13, с. 108].

Современный НДД реализуется в трёх формах, имеет три модуса: устный, письменный и электронный. Их вербальными репрезентантами являются тексты регулятивного характера, которые образуют спектр соответствующих жанров. Жанровую палитру устной коммуникации представляют лекции, практические, лабораторные, индивидуальные занятия, семинары, коллоквиумы, воркшопы, презентации. К жанрам письменной коммуникации относятся учебник, учебное пособие, учебный справочник, конспект лекций, раздаточный материал, учебная программа. В электронной коммуникации можно выделить учебную литературу в режиме online, учебный сайт, дистанционный курс, виртуальную обучающую среду. Следует отметить, что представленные жанры являются приоритетными в современной научно-дидактической коммуникации, хотя и не исчерпывают всего её разнообразия.

Таким образом, исходя из вышесказанного, мы определяем научно-дидактический дискурс (НДД) как институциональный дискурс, который реализуется в контексте высшего образования и является коммуникативно направленным на передачу адресантами (преподавателями, научными работниками) профессиональных и научных знаний в определённой отрасли адресатам (студентам высших учебных заведений) с целью их профессиональной социализации и отраслевой аккультурации. К числу перспективных направлений дальнейшего исследования научно-дидактического дискурса можно было бы отнести, на наш взгляд, следующие: уточнение жанровой специфики и жанровых взаимопереходов в данном дискурсе; изучение научно-дидактического дискурса в разных отраслях науки, в том числе и в сравнительном аспекте.