(проект 13-14-13002).

 Особым видом соединения компонентов сложного синтаксического целого (ССЦ) является присоединительная связь, или парцелляция[1], получившая широкое распространение в разговорной речи, а оттуда проникшая в язык художественной литературы и в публицистику. Ее большую роль в текстообразовании в языках разных систем постоянно отмечают  исследователи [9, с. 104–108; 10, с. 6–24; 15, с. 2–26; 16, с. 3–195; 18; 19, с. 14–46; 20, с. 13–53; 21, с. 56; 22, с. 108–109; 23, с. 89–96]. Об этом в своих работах неоднократно говорили и мы [более подробно см. об этом: 11, с. 132–133; 12, с. 153–161; 13, с. 76–79; 14, с. 61].

Парцелляция, как правило, является средством  контактной  связи. Дистантной  она  может  быть  в  редких случаях  и  то только как «средство межабзацной связи» [17, с. 104]. Чаще всего она имеет импровизационный характер и осуществляется в экспрессивно-стилистических целях, чтобы усилить динамику повествования.

Парцелляты могут существовать только в тексте. Их синсемантичность не позволяет выступать им изолированно. Типичной сферой реализации является монологическая речь. Р.О. Зелепукин, исследовавший роль парцелляции в художественной прозе  В. Токаревой, приходит к закономерному выводу о том, что парцеллированная конструкция «активно реализует текстообразующий потенциал, функциональное назначение которого состоит в подчеркивании на коммуникативно-синтаксическом уровне смысловых акцентов текста» [15, с. 7–8]. Ее присоединительный характер обнаруживается в контексте, представляющем собой соотнесенность сегментов текста с другими сегментами. Контекст может быть эксплицитным (выраженным вербально и невербально) и  имплицитным (явно невыраженным). В зависимости от функций выделяются несколько типов вербального контекста: компенсирующий,  идентифицирующий, разрешающий, помогающий. Невербализованными бывают как общие знания (пресуппозиции), так и операции над ними (когнитивные модели). Понимание имплицитного смысла достигается благодаря установлению логической связи именно между пресуппозициями и вербализованным продуктом речевой деятельности в контексте.

Парцелляция позволяет выделить ту или иную часть предложения в грамматически самостоятельную коммуникативную единицу, подчеркнуть ее особую смысловую важность, актуализировать и повысить ее информативную емкость и выразительность, а также разгрузить смысловую и грамматическую структуру  исходного предложения. А отчлененные конструкции – парцелляты – расширяют модель присоединяющего их предложения, служат ее структурным продолжением и завершением. Они предполагают более высокий, чем в предложении, уровень смысловых отношений и более высокий, чем при соединении и подчинении, уровень общения. Их широкие семантико-коммуникативные возможности объясняются предикативной значимостью. Каждая из парцеллированных конструкций обладает своей собственной предикативностью, дополняющей предикативность, заключенную в базовом предложении. Их использование в связном тексте устраняет наложение структур; они вносят лаконизм и смысловую емкость, позволяют сконцентрировать внимание  читателя на самом важном в сообщении. Использование автором парцеллированных конструкций объясняется не только экономией речевых средств, не только повышением экспрессивности, но и средствами внутренней речи, характеризующейся расчлененностью подачи информации, отражающей фрагментарность мышления.

Смысловые связи парцеллятов с основным высказыванием – предыдущим ему компонентом ССЦ – очень разнообразны: одни из них содержат важные сведения, другие имеют характер дополнительных деталей, третьи усиливают или уточняют значение членов основного высказывания.

В произведениях К.Г. Абрамова встречаются разные виды парцеллятов – члены предложения, сочетания слов, а также целые предложения.

1. Присоединительную функцию осуществляют отдельные слова – члены предложения:

– присоединяемое подлежащее: Сень лангс апак вано, седе сыресь валдо черь, одось – раужо, ялатеке эйсэст таго-мезе вейкетсти. Паряк, рунгонь сэрест эли молема лувост. Сеске мерят: неть ломантне вельть малавикст … [7, с. 6] «Несмотря на то, что более пожилой светловолосый, молодой черноволосый, все равно их что-то объединяет. Может быть, рост или походка. Сразу скажешь, эти люди очень близки …»;

– присоединяемое сказуемое:

– глагольное: … Паньсак тетянь сокамо, сон кеми монь лангс. Ды маняви … [5, с. 43] «… Выгонишь отца пахать, он надеется на меня. И ошибется …»;

– неглагольное: Атаманокс кочкинек Паволонь. Эсь ломань, аволь ве пельдень [7, с. 168] «Атаманом выбрали Павла. Свой человек, не посторонний»;

– присоединяемое определение: Весть сась од ава. Мазый [7, с. 205] «Однажды пришла молодая женщина. Красивая»;

– присоединяемое дополнение: … Сыненст ней кода а симемс. Весемеде пек Лабырнень < …> [5, с. 83] «… Им теперь как не пить. Больше всех Лабырю …»; … Володя седеень ризнэзь ледстни сэтьместэ удыця Аловеленть. Ледстни Верань … Венерань … [3, с. 137] Володя со щемящим сердцем вспоминает тихо спящую Низовку (букв.: Нижнее село). Вспоминает Веру … Венеру …»;

– присоединяемое обстоятельство:

– места: … сентябрянь ковонь ушодомастонть тей сакшнось Матюшка Семенов атаманось. Ломанензэ ульнесть колмошка сядо. Весе а васолдонь. Инсарской ды Шацкой уездэнь [7, с. 205] «… в начале сентября сюда приходил атаман Матюшка Семенов. Людей [у него] было около тридцати. Все не из далека. С Инсарского и Шацкого уездов»;

– времени:  Тыненк Алешка марто эряви туемс монь кедьстэ. Валскеке! [1, с. 94] «Вам с Алешкой надо будет уйти от меня. Завтра [же]»;

– образа действия: Кудосо воеводань нись мадезь аштесь горницянь эземсэ. Ве алга панарсо [7, с. 53] «Дома жена воеводы лежала на скамейке в горнице. В одной нижней рубашке»;

– причины: … Кувать эзть нолда эйсэст, кудосонть ансяк ават ды сыре атя. Тандадсть [7, с. 216] «… Долго не пускали их, в доме только женщины и старик. Испугались».

2. Присоединительную функцию осуществляют сочетания слов: … Лабырень орта икеле вастынзе [Ага марто Захаронь] Палай баба. Сэрей, ведьгемень иесэ шумбра ава [5, с. 83] «… Перед воротами Лабыря встретила [Агу (Агафью) с Захаром] бабка Палай (Пелагея). Высокая, здоровая пятидесятилетняя женщина»; Сергей Андреевичень ульнесь кемзисемге иесэ тейтерезэ, Лиза. Тейтерь ялганзо ютксо весемеде эряза, морыця ды киштиця [5, с. 36] «У Сергея Андреевича была семнадцатилетняя дочь, Лиза. Среди подруг самая бойкая, певунья и плясунья»; Аватнень ютксто вейкесь ульнесь Оленанень содавикс. Ашо чама мазый ава [7, с. 224] «Среди женщин одна была знакома Олене. Белолицая красивая женщина».

3. Присоединительную функцию осуществляют целые предложения (простые или сложные): Саранскойстэ сыцятне эрясть Темниковасо знярыя чить тевтеме. Оймсесть, парясть банясо [7, с. 255] «Приехавшие из Саранска жили в Темникове несколько дней без дела. Отдыхали, парились в бане».

К.Г. Абрамов использует парцелляты двух типов – союзные и бессоюзные.

Союзные конструкции менее распространены. Они образуются обычно путем соединения сочинительных или подчинительных союзов, а также некоторых частиц и местоименно-наречных слов, чаще всего в сочетании с союзом ды «и», который и придает связи характер присоединения, а вторая часть связующего элемента – местоимение, наречие, частица – служит показателем смысловых отношений между исходным предложением и присоединением.

Среди союзных конструкций К.Г. Абрамовым более используемы парцелляты с подчинительными союзами (буто «будто»,  прок «словно», будто», теке «словно») и союзные местоименно-наречные слова (более употребительны мекс «почему», кодамо «какой (-ая, -ое, -ие)», кона «который (-ая, -ое, -ые)», кода «как»). Особенностью таких конструкций является то, что характер присоединения они приобретают лишь в результате отрыва от главной части придаточной. Формальным показателем этого на письме является точка, обозначающая длительную паузу. Отделение придаточной части в самостоятельное высказывание используется как средство расчлененной подачи сообщения. Благодаря этому конструкция приобретает свойства информационно-коммуникативного характера. Подчинительный союз или союзное слово, употребляемые в начале, делают ее более зависимой от предыдущей части сложного целого и в то же время подчеркивают ее относительную самостоятельность: Уды Марюша ды неи он. Буто сась мирдезэ [5, с. 41] «Спит Марюша и видит сон. Будто вернулся  [ее] муж»;  [Марюша] ледстни тейтерькс шканзо. Кодамо аволь валдокс сон ульнесь. Лисят ялгат марто ульця юткс ды виздят невтемс прят, аштят косояк удало … [5, с. 39] «[Марюша] вспоминает свое девичество. Каким  несветлым оно было. Выйдешь с друзьями на улицу и стесняешься показать себя, стоишь где-нибудь сзади»; Истя жо молекшнесь мелезэ [тейтеренть] сонзэ, Пургазонь, кисэяк. Мекс кувать эзь сакшно [6, с. 172] «Так же соскучилась [девушка] и по нему, Пургазу. Почему долго не приходил».

Парцелляты с сочинительными союзами писатель практически не использует. В единичных случаях встречаются конструкции с соединительным союзом ды «и», который используются как средство контекстуального присоединения (включения) авторского комментария, оценки, заключения, составляющих органическую часть повествования, особенно повествования с открытой авторской позицией: … Тесэ рамить эрзятне. Ды тесэяк аволь икеле ладсо [5, с. 85] «… Здесь покупают эрзяне. И здесь-то не по-прежнему»; Матедевсь  [воеводась] ансяк ашолгадозь. Ды сеяк аламос [7, с. 110] «Заснул [воевода] только на рассвете. И то ненадолго».

Бессоюзные парцелляты при построении ССЦ писателем более употребительны, чем союзные. По своим функциям они делятся на следующие основные группы: 1) парцелляты, выполняющие роль членов, однородных с имеющимися в  основном высказывании; 2) парцелляты, уточняющие или  поясняющие члены основного высказывания; 3) парцелляты, распространяющие основное высказывание.

Среди парцеллятов, выполняющих роль членов, однородных с имеющимися в основном высказывании, чаще всего встречаются конструкции, где присоединяются главные члены – предикативные единицы:

–  подлежащее: Мон конинь сельмень. Апак учо ледстявсь ошось, косо эринь, тонавтнинь, роботынь. Ледстявсть пельс стувтозь вастнемат. Кодат-бути цецят, сынь аштесть ашо кев лангсо. Лей чире. Тейтерь. Театра. Кизэнь ве. Мейле весемесь таго емась [2, с. 151] «Я закрыл глаза. Неожиданно вспомнился город, где жил, учился, работал. Вспомнились полузабытые встречи. Какие-то цветы, они лежали на белом камне. Берег реки. Девушка. Театр. Летняя ночь. Потом все снова пропало»;

– сказуемое:

– глагольное: Апак учонь вастомась лиясто сыргавтсы весе седей ежот. Кармавтанзат арсеме. Вечкеме [4, с. 129] «Неожиданная встреча иногда затронет (букв.: сдвинет) всю душу (букв.: сердечное состояние). Заставит думать. Любить»;

– неглагольное: Молить колмо тейтерть … Одт, мазыйть … [4, с. 129] «Идут три девушки … Молодые, красивые …».

Присоединение предикативных единиц свидетельствует о продолжении процесса мышления в речи. К основному предложению присоединяются фрагменты с ослабленной синтаксической связью, но с сохранением смысловых отношений.

Группа парцеллятов, связанных с основным высказыванием пояснительными отношениями, является одной из наиболее распространенных. Эти конструкции уточняют, поясняют, конкретизируют значения как главных, так и второстепенных членов исходного предложения. Передаваемые  ими отношения довольно разнообразны и зависят от смысловых отношений присоединительных конструкций (парцеллятов) с уточняемым словом: Миколь ды Рая кадовсть кавонест. Васня ульнесь вадря. Оля [1, с. 193] «Миколь (Николай) и Рая остались вдвоем. Вначале было хорошо. Воля»; Эрицятне муевсть сынсь, эрьва чистэ яксить вальмалга ды вешнить квартират. Нолдасть цела семия. Мирде, ни ды кавто эйкакшт [1, с. 127] «Квартиранты (букв.: жители) нашлись сами, каждый день ходят под окнами и ищут квартиры. Пустили целую семью. Муж, жена и двое детей»; Инжетнеде промсть аволь пек ламо. Максимень тетязо ды авазо, Лизань кавто тейтерь ялгат ды кодамо-бути сыре цера, конанень Лиза мери Никита леляй [3, с. 273] «Гостей собралось не очень много. Мать и отец Максима, две подруги Лизы и какой-топожилой мужчина, которого Лиза называет дядей Никитой».

Довольно используемы К.Г. Абрамовым парцелляты, распространяющие основное  высказывание путем присоединения членов предложения, отсутствующих в нем. Естественно, что в своем составе они содержат лишь второстепенные члены. В конструкции происходит как бы разрыв возможных синтаксических сочетаний, в результате чего отчлененные элементы получают большую смысловую нагрузку, так как приобретают грамматическую самостоятельность. Они могут выражать различные отношения:

– атрибутивные: Совась Дурнов Павол. Сэрей, якстере чама [1, с. 127] «Вошел Дурнов Павол (Павел). Высокий, с красным лицом»;

– объектные: Весть недлячистэ педтехникумонь студенттнэнь ютксто Петя несь ШКМ-сэ тонавтниця ялга. Крайнов Илькань [1, с. 200–201] «Однажды в воскресенье среди студентов педтехникума Петя увидел друга по учебе в ШКМ. Крайнова Ильку (Илью)»;

– пространственные: Ков тукшность стицятне, кияк о соды. Паряк, Темниковав эли Инсаров [7, с. 313] «Куда ушли восставшие, никто не знает. Может, в Темников или Инсар»;

– временные: Кавто чинь ютазь, Максим таго сась. Веть [7, с. 237] «Через два дня Максим снова вернулся. Ночью»;

– причинные: Покштянзо марто Лизань кучизь райцентрав, тосояк карми самодеятельностень ванома … Андрей атя мольсь а мельсэ. Нуцьканзо пейдькшнематнень каршо кинь  перть ноцковтнесь шержев сакалонзо ды музгордсь. Аютко [4, с. 103] «Лизу с дедом послали в райцентр, и там будет смотр самодеятельности … Дед Андрей ехал не с душой. В ответ на насмешки внучки всю дорогу встряхивал седую бороду и ворчал. Некогда»;

В парцеллятах возможно повторение второстепенного члена основного высказывания с целью сообщения ему дополнительной характеристики или расширения содержания. Этот повтор всегда эмоционален, он усиливает значение члена основной конструкции, актуализирует его семантику: Ули ли эрямосонть вечкемадо мезеяк седе покш?! Тонь вечкемадонть, Таня? [1, с. 35] «Есть ли в жизни что-нибудь больше любви?! Твоей любви, Таня?». В этом ССЦ повтор не только обеспечивает гармоничный переход от одной части к другой и помогает писателю обратить внимание читателя на значимые элементы сообщаемого, но и осложняет присоединительную часть новой, по сравнению с базовой, информацией.

Таким образом, при построении сложного синтаксического целого К.Г. Абрамов широко использует парцелляты. Они, являясь продуктом текста, реализуют текстовые потенции, принимая участие в реализации таких важных категорий, как информативность и модальность. Выступая в конвергенции (в функции актуализации) с другими средствами экспрессии (неполными предложениями), данные конструкции реализуют категории континуума, проспекции, ретроспекции и цельности. В силу своей оторванности от исходного предложения – предыдущего компонента – они получают большую смысловую нагрузку, чем члены одного высказывания. Это позволяет придать особую экспрессию повествованию, передать очень тонкие смысловые и экспрессивные оттенки, логически выделить нужные по значению факты, события.

(проект 13-14-13002).

В прозе Народного писателя Мордовии Кузьмы Григорьевича Абрамова сложное синтаксическое целое (ССЦ) выступает в качестве основной единицы монологической речи.

Компоненты ССЦ связаны между собой с помощью различных лексических и грамматических (морфологических и синтаксических) скреп.

Лексические средства связи в прозе К.Г. Абрамова занимают центральное место. С их помощью автором достигается идентичность сообщаемого, движение события, сосредоточение внимания на определенном моменте, информация о некоторых новых элементах в акте речетворчества [более подробно см. об этом в наших работах: 1; 2; 3; 4; 5 и др.]. Для связи компонентов ССЦ К.Г. Абрамов использует различные виды повторов – лексический, синонимический, перифрастический, антонимический и др., а также тематический.

Суть тематического повтора заключается в том, что сочетающиеся слова должны соответствовать друг другу – иметь (реально или потенциально) общие семы, образуя единую тематическую группу.

Относящиеся к одной тематической группе слова сближаются в тексте, образуя единую функционально-текстовую парадигму слов, выполняющих общую текстовую функцию. Таким образом, формируются новые, эстетические, знаки – так называемые ключевые слова или фразы, лейтмотивы. Они активизируют восприятие читателя и реализуют эстетические принципы автора. Ю.Н. Караулов совершенно правомерно указывает, что ключевые слова художественного текста выступают как идиоглоссы или «константы идиостиля», как «единицы индивидуального авторского лексикона» [6, с. 36]. «Способ их существования и поведения, – подчеркивает исследователь, – … определяется тем, что идиоглоссы образуют в пространстве текста точки концентрации смысла» [6, с. 36].

По мнению большинства исследователей, основными признаками ключевых слов являются: 1) высокая степень повторяемости в тексте, частотность их употребления; 2) способность знака конденсировать, свертывать информацию, выраженную целым  текстом, объединять  «его основное  содержание»  [7, с. 96] (по мнению Л. В. Сахарного, ключевые слова в этом плане уподобляются «тексту-примитиву» [8, с. 221] – минимальной модели содержания того текста, ключом к которому они выступают); 3) соотнесение двух содержательных уровней текста – собственно фактологического и концептуального – и получение в результате этого соотнесения его нетривиального эстетического смысла. Последний признак ключевых слов особенно важен. Высокая степень повторяемости тех или иных лексических единиц, хотя она, безусловно, значима, еще не делает их ключевыми в тексте. Так, например, в любом художественном тексте особенно частотны личные местоимения 3-го лица, названия мест действия, глаголы перемещения и конкретного физического действия, однако они далеко не всегда являются теми знаками, которые направляют читательское восприятие и раскрывают авторские интенции. Только слова и словосочетания, сопрягающие два уровня, два «слоя» текстовой информации, раскрывающие неодномерные, эстетически организованные смыслы, могут быть признаны ключевыми единицами текста. Вокруг каждого из них складывается целый ореол всевозможных добавочных сведений. Отсюда такие их важнейшие признаки, как обязательная многозначность, семантическая осложненность, реализация в тексте парадигматических, синтагматических, словообразовательных связей.

К.Г. Абрамову-писателю ключевые слова помогают в создании семантической цельности текста, в осуществлении активной связи с другими словами, помогающими всесторонне раскрыть обозначенную тему: Ошсонть шалнось ды пулясь ансяк се ульцясь, конаванть ютась шоссейной кись Новоград-Волынскоев. Тува капшасть ломантне чилисемав. / Ровносто весе, кинень эрявсь туемс, тусть валске марто, сеть жо, конат кадновсть теске, кекшнесть ды аштить теке чеерть, конатнень варяст лангс лоткась катка. / Ульцятнева яксить ламо военнойть, танкистэнь формасо. Сынь ков-бути капшить. / Переулкава сэрей кудотнень юткова, тусто чувтотнень алга, аштить пиже автомашинат ды мезе-бути учить. Сынь вельтязь чопода пульсэ, мерят, састь васолдо ды ней сэтьместэ оймсит. / Кортыть, келя, Ровно ошонть алов пурнасть ламо танкат ды артиллерия. Снартыть вачкодемс ормаза немеценть, бути сон карми эцеме седе васов. Мейс жо сестэ оргодить ломантне чилисемав? Мейс истя капшить туеме войнанть эйстэ, кадныть паксяст, кудост, тевест? Кие чарькодьсынзе войнань законтнэнь? [9, с. 35] «В городе шумела и пылила только та улица, по которой проходила шоссейная дорога в Новоград-Волынский. По ней спешили люди на восток. Из Ровно все, кому надо было уйти, ушли на рассвете, те же, кто остался здесь, попрятались и сидят словно мыши, на норах (букв.: дырах) которых остановилась кошка. По улицам ходит много военных, в танкистских формах. Они куда-то торопятся. Между высокими домами в переулках, под густыми деревьями, стоят зеленые автомашины и что-то ждут. Они покрыты темной пылью, словно приехали издалека и теперь тихо отдыхают. Говорят, будто под городом Ровно собрали много танков и артиллерии. Хотят ударить бешеного немца, если он начнет лезть дальше. Почему же тогда убегают люди на восток? Почему так торопятся уйти от войны, оставляют [свои] поля, дома, дела? Кто поймет законы войны?». Перед нами раскрывается тема войны и того ощущения страха, которого она вызывает. Ключевое слово война связывает воедино весь фрагмент текста, состоящий из пяти сложных синтаксических целых: ютась кись Новоград-Волынскоев «проходила дорога в Новоград-Волынский», капшасть чилисемав «торопились на восток», тусть валске марто «ушли на рассвете», кекшнесть «попрятались», ламо военнойть «много военных», пиже автомашинат «зеленые автомашины», вельтязь чопода пульсэ «покрыты темной пылью», пурнасть ламо танкат ды артиллерия «собрали много танков и артиллерии», вачкодемс ормаза немеценть «ударить бешеного немца», оргодить ломантне «убегают люди», капшить туеме войнанть эйстэ «торопятся уйти от войны», войнань законтнэнь «законы войны» (аккузатив). По существу, это развертывание одной темы (темы войны), которая помогает передать другой, глубинный, смысл отрывка – физическое, а больше даже душевное состояние людей, вынужденных жить в этом месте и в это время. Таким образом, слова одной тематической группы создали не просто сюжетный фон текста, но и помогли раскрыть его глубинный смысл. Об их доминантной роли (применительно к поэтическим произведениям) когда-то хорошо сказал А.А. Блок: «Всякое стихотворение – покрывало, растянутое на остриях нескольких слов. Эти слова светятся как звезды. Из-за них существует стихотворение» [См. об этом: 10].

В следующем фрагменте, состоящем из восьми единиц текста (семи ССЦ и одного диалогического единства), такую концептуально значимую группу составляют слова, которые содержат семы, указывающие на отношение действия, процесса, лица и т.д. к такому ужасному бедствию, как пожар: …  ловнось Стропилкин, но вайгелензэ сеске жо сезизе серьгедема: «Пожар! Пожар!». / Кудо потсотне, вейке-вейкень тулкаезь, ертовсть ушов. Кандра лиссь сех остаткакс. Сон аламос лоткась ды вансь палыця  кудонть лангс. / Стенатне, тесонь покш вельтявксось копачазельть раужо качамосо. Кардазонть пеле лыйнесь  покш якстере толкель. / Ульцяванть чийсть ломанть, сеересть. Кие-бути вачкодизе баяганть. Кельме коштканть сонзэ вайгелесь кайсевсь теке стака укстнема. /

Зярс Кандра  ютась церькова ограданть перька ды лиссь ульцянтень, кудось уш весе копачавсь толсо. Сон вансь, кода келес панжозь ортатнева панить талакадозь реветнень, узере обушкасо Дракин порксы цепь меньксэнть, снарты идемс кисканть. /

– Кирьга кшнанть менстик! – сеерить тензэ ломантне.

– Цепесь вадря, жаль маряви кадомс. /

Кардазстонть ливтсть, мезе саеви ды мезе кандови. Ветешка-котошка церат капшазь сявордить керш ено заборонть. / Пахом Васильевич ды Стропилкин снартокшность таргамо кардазсо кудонь вальматнень, но псись панинзе [11, с. 128] «… читал Стропилкин, но [его] голос прервал крик: «Пожар! Пожар!». Те кто был дома, толкая друг друга, бросились на улицу. Кандра (Кондратий) вышел последним. Он ненадолго остановился и посмотрел на горящий дом. Стены, большая тесовая крыша были окутаны черным дымом. В стороне двора развевалось большое красное пламя. По улице бежали люди, кричали. Кто-то ударил в колокол. По холодному воздуху его голос раздавался, словно тяжелый стон.

Пока  Кандра (Кондратий) прошел мимо церковной ограды и вышел к улице, дом уже полностью был окутан огнем. Он смотрел, как через полностью открытые ворота гонят растерянных овец, обухом топора Дракин ломает звено цепи, пытается спасти собаку.

– Шейный ремень отпусти! – кричат ему люди.

– Цепь хорошая, жалко оставить.

Со двора выносили все, что можно было взять и что можно было унести. Пять-шесть мужчин торопливо ломают забор с левой стороны. Пахом Васильевич и Стропилкин сделали попытку вытащить со двора окна дома, но жара прогнала [их]».

Фрагмент содержит лексику, прямо связанную с ключевым словом «пожар» (пожар «пожар», толкель «пламя», тол «огонь», палыця кудо «горящий дом», копачазельть раужо качамосо «были окутаны черным дымом»), или косвенно соотнесенную с ней, конкретизирующую объект художественно-живописного описания (ертовсть ушов «бросились на улицу», чийсть ломанть, сеересть «бежали люди, кричали», кие-бути вачкодизе баяганть «кто-то ударил в колокол», стака укстнема «тяжелый стон», панить талакадозь реветнень «гонят растерянных овец», снарты идемс  «пытается спасти» и др.).  

Для ключевых слов художественного текста характерна культурная значимость. Эти единицы часто связаны с традиционными народными символами, отсылают читателя к библейским, мифологическим образам,  вызывают у него историко-культурные ассоциации, могут рассказать об особенностях обрядов, привычек, всего принятого и непринятого в поведении, разрешенного и запрещенного в социальном этикете той или иной эпохи, создают в произведении широкое межтекстовое «пространство». Так, например, во фрагменте из романа «Пургаз» (1988), в котором К. Г. Абрамов рассказывает о подготовке к проведению языческих молебнов у мордвы, ключевыми становятся слова, относящиеся к сакральной лексике:  Эрьва иестэ тундонь шкане, зярдо виресь вельтяви пиже лопасо, паксясь ды вирень кужотне – тикшесэ ды панжовкссо, ютавтови раськень покш озкс. Лиясто натой пурнавить ве кужос кавто-колмо раське. / Раськень озатятне ладить чи. Тенень мерить Ине чи. Теде икеле ютавтовить вишка озкст – вейке кудонь, колмо-ниле кудонь, велень. Неть озкстнэсэ энялдыть Ине Шкаентень, максозо сюронь чачома, ракшань раштамо, максозо сэтьме эрямо. Ине чистэнть, теде башка, озныть Ине Шкаентень паро иень максомадо, эрявикс шкасто улест пиземеть, иляст са масторонть лангс ят ломанть, душмант. / Раськетне пурнавить вирень кужос, сыре чувтонь перька. Озномась ютавтови вейке чис, анокстыть тензэ вельть кувать. Озатятне варчить печкемс букат, барант, конатнень икелев андсызь седе парсте – улест куят ды валанят. Берянь ракшась ознома чинтень а маштови [12, с. 44] «Каждый год весной, когда лес покроется зеленой листвой, поле и лесные поляны – травой и цветами, проводится большой родовой молебен. Иногда даже собираются на одной поляне два-три рода. Жрецы родов устанавливают день. Его называют Великий день. До этого проводят малые молебны – одного дома, трех-четырех домов, села. На этих молебнах просят Всевышнего, чтобы родился урожай, скотина размножалась, чтобы дал тихую жизнь. В Великий день, кроме этого, молятся Всевышнему, чтобы дал хороший год, в нужное время чтобы были дожди, не приходили на землю вражьи люди, разбойники.  Роды собираются на лесную поляну, вокруг старого дерева. Моление проводится один день, готовятся к нему очень долго. Жрецы выбирают зарезать быков, баранов, которых до этого кормят получше – чтобы были жирными и гладкими. Плохая скотина к молебному дню не годится».

Ключевым в данном фрагменте, состоящем из трех ССЦ, становится слово озкс «молебен». Оно связывает воедино другие лексемы, конкретизирующие объект описания: раськень покш озкс «большой родовой молебен»,  озатятне «жрецы», Ине чи «Великий день», вишка озкст «малые молебны», Ине Шкай «Всевышний», озныть «молятся», пурнавить вирень кужос, сыре чувтонь перька «собираются на лесную поляну, вокруг старого дерева», озномась «моление». Лексика этой тематической группы возвращает социальный и житейский опыт прошлого, давние забытые традиции.

Ключевые слова, повторяясь, могут встречаться в любой части художественного произведения и не имеют фиксированной, жестко закрепленной в нем позиции. Так, глагол цитнемс «блестеть», а также производное от него причастие цитниця «блестящий (-ая, -ее, -ие)» и близкий по значению глагол палсь «горел» становятся ключевыми в ССЦ, рассказывающем о посещении героем романа «Пургаз» дворца багдадского халифа, о поразившей его роскоши: Пургаз эзь кенере вадрясто неемс сонсензэ калифенть, васня яла ваннось сырнесэ ды сиясо цитниця кудопотмонть. Кенкштнеяк цитнить сырнесэ. Калифесь озадо аштесь алкине озамо таркасо. Масторо пильгензэ ало якстердсь ды цитнесь сырнень викшневкссэ покш кумбо. Цитнесь озамо таркаськак. Калифенть прясо сюлмазь ашо чалма, конясонзэ, чалманть куншкасо, толкельнекс палсь якстере кев [12, с. 179] «Пургаз не успел по-хорошему увидеть самого халифа, вначале все рассматривал золотом и серебром блестящую внутренность дома. И двери блестят золотом. Халиф сидел на низенькой скамейке. На полу под  [его]  ногами краснел и блестел золотом вышитый большой ковер. Блестела и скамейка. На голове халифа повязана белая чалма, на лбу, посередине чалмы, огоньком горел красный камень».

В ССЦ, посвященном описанию весны, тематическую группу составляют слова, относящиеся к теме природы: Тундонть сась мазый шказо. Виресь кармась пижелгадомо. Вирь кужотне, мерят, ацавсть парцеень пиже кумбосо. Тустомгадозь куротнень потмова чоледить нармунть. Тикшенть потмова панжовкстнэнь велькска ливтнить промот, мекшть, эрьва кодамо тюсонь нимилявт. Коштсонть качады лем чувтонь панжовксонь чине [12, с. 278–279] «Пришло красивое время весны. Лес начал зеленеть. Лесные поляны словно покрылись зелеными шелковыми коврами. Внутри загустевших кустов чирикают птицы. Над цветами внутри травы летают шмели, пчелы, разноцветные бабочки. В воздухе отдает запахом черемуховых цветов».

Ключевое слово тундо «весна» объединяет вокруг себя слова и выражения, с помощью которых автор показывает картину весеннего пробуждения природы:  сась мазый шказо «пришло красивое время», кармась пижелгадомо «начал зеленеть», ацавсть парцеень пиже кумбосо «покрылись зелеными шелковыми коврами», чоледить нармунть «чирикают птицы», панжовкстнэнь велькска «над цветами», ливтнить промот, мекшть, эрьва кодамо тюсонь нимилявт «летают шмели, пчелы, разноцветные бабочки»,  качады лем чувтонь панжовксонь чине «отдает запахом черемуховых цветов». Природа, описанная Кузьмой Григорьевичем, живая, натуральная. Автор создает впечатление, что сам находится в лесу и наслаждается красотой родного края. В ССЦ много образных выражений, оно переполнено яркими красками, помогающими создать яркую и эмоциональную картину. Тематически значимая группа слов помогает понять душевное состояние людей, их приподнятое настроение в предвкушении скорых и в лучшую сторону изменений в жизни.

В заключение отметим, что ключевые слова образуют в тексте семантические комплексы, образуя при этом его семантическую доминанту. Компоненты ССЦ (и / или других единиц текста) часто объединены параллельной связью. Но тематическая связь может иметь и цепной (последовательный) характер и поддерживаться с помощью других лексических, а также морфологических и синтаксических средств создания связности.  Вокруг ключевых слов группируются синонимичные им единицы, слова, ассоциативно с ними связанные, однокоренные слова, повтор которых в том или ином контексте, как правило, диктуется авторским мышлением, и т.д.

В современном эрзянском языке одним из наиболее употребительных морфологических средств МФС является послелог.

Как известно, послелоги – это служебные слова, которые, сочетаясь с именем существительным или заменяющими его словами, выражают синтаксическую зависимость от других слов в предложении или словосочетании, передают различные  отношения между управляемым именем и другими словами в предложении [1, с. 378; 2, с. 249]. Они по своему происхождению и морфологическому составу делятся на собственно послелоги и послеложные слова, которые «выступая только в роли выразителей синтаксической связи между членами предложения, в предложении самостоятельной роли не играют …» [3, с. 155]. Однако в современном эрзянском языке распространено явление транспозиции – переход одних частей речи в разряд других [более подробно см. об этом в наших работах: 4, с. 70–73; 5, 11–18; 6, с. 32–38; 7, с. 87–90 и др.]. Собственно послелоги и послеложные слова нередко подвергаются процессу прономинализации. Это происходит в тех случаях, когда поясняемое слово – местоимение – в речи опускается. При этом послелоги присоединяют к себе лично-притяжательные суффиксы, которые придают им статус самостоятельного слова и, по существу, выводят их из сферы служебных частей речи.

Процесс прономинализации встречается практически во всех уральских языках. Характеризуя это явление в нганасанском языке, Н.М. Терещенко, в частности, отмечает: «Особенность структуры послелога составляет двуплановость выражаемых им отношений: корневая часть указывает на положение в пространстве или во времени, а аффиксальная выражает значение соответствующего падежного форманта – направление куда-либо, нахождение где-либо, удаление от чего-либо, перемещение к чему-либо и др.» [8, с. 301].

Прономинализированные послелоги и послеложные слова часто используются в качестве средств МФС компонентов ССЦ. Их важной функцией становится участие в кореференции, которая возможна благодаря установлению референции к объектам и ситуациям, описываемым в тексте. Они имплицитно включают в себя лексическое значение коррелята-имени  существительного (или заменяющей его части речи). Таким образом, послелог благодаря этой своей способности и своей семантике может осуществлять связь между предложениями в ССЦ, выражая отношения между смыслами текста.

Чаще всего в роли скреп употребляются послелоги, выражающие пространственные отношения. В зависимости от своего признака они способны обозначать статическую или динамическую локализацию объекта.

Послелоги статической локализации осуществляют указание на местонахождение объекта или место протекания действия  при условии, что в процессе всего действия пространственная координация остается неизменной, иными словами, не изменяются взаиморасположение описываемого объекта и  ориентира. Исходя из значения дифференциального компонента, определяющего характеристику взаимного расположения объектов, они могут указывать на: а) положение, совпадающее с локализацией ориентира: А уды Ега … Вакссонзо,  киякс лангсо, удыть кото эйкакшонзо [9, с. 142] «Не спит Ега (Егор) … Рядом с ним, на полу, спят шестеро его детей»;  б) положение на поверхности ориентира: Каванямо столесь пурназель горницяс … Ланганзо вачказельть капста марто вакант … [10, c. 55] «Стол для угощения был приготовлен в горнице … На нем были расставлены чашки с капустой…»; в) положение над ориентиром: Паксянть ендо велентень сы стада. Велькссэнзэ чопода качамокс ашти тусто пуль [11, c. 32] «Со стороны поля в деревню идет стадо. Над ним дымом стоит густая пыль»; г) положение под ориентиром: Тарадонзо [тополенть] виев селмокс венстявсть эрьва енов. Алонзо маней пси чистэяк чопода ды экше [12, c. 61] «Ветви [тополя] сильными крыльями протянулись во все стороны. Под ним и в ясный жаркий день темно и прохладно»; д) положение напротив ориентира: … корьмаезэ [Венькань] аштесь столь экшсэ асодавикс цера марто ды седейшкава кортнесь. Икелест ашо вина, рестазь сывель… [13, c. 8] «… его [Веньки] мать (букв.: кормилица) сидела за столом с незнакомым мужчиной и вела задушевную беседу. Перед ними водка, жареное мясо…»; Никита … састыне валгстызе эчке стака рунгонзо кустемаванть ды сыргась … Каршонзо понгсть колмо стрелецт, лоткасть, сюконясть [10, с. 37] «Никита … тихонько спустил тяжелое толстое туловище с крыльца и пошел … Навстречу ему (букв.: перед ним) попались три стрельца, остановились, поклонились»; е) положение около, вокруг ориентира: Тосо [Иванова ошсо] строильть фабрикат, комбинат. Перькаст, теке банинеть, тапардавсть эрямо таркат [14, c. 40] «Там [в городе Иванове] строили фабрики, комбинаты. Вокруг них, словно баньки, расположились жилые помещения»; Надеж … кепетсь ашо кевне ды ертызе маласо куротненень. Экшстэст лиссь Утяша … [10, с. 26] «Надеж … поднял белый камешек и бросил в близлежащие кусты. Из-за них вышла Утяша»; ж) положение внутри ориентира: Мирдензэ чавомадо мейле Анка допрок лиякстомсь … Потсонзо толкс сыремсь мирдензэ чавицятнень каршо кежесь [15, c. 17] «После убийства мужа Анка совершенно изменилась … Внутри нее огнем горела злоба на убийц мужа»; з) положение позади ориентира: … лиссь тейтерь … А удалонзо кавто раужо тейтерть менчевить [16, c. 6] «… вышла девушка … А позади нее две черные девушки извиваются»; … Икеле мольсть ластеть, мельгаст – ялготне. Удалост венстявсть улавтне [10, с. 247] «… Впереди шли всадники, за ними – пешие.  Сзади них протянулись обозы»; ж) положение между ориентирами: Лембе сэньганть састыне уить ашназа пельнеть. Ютковаст тесэ-тосо баягинеть, мерят, новолезь [12, c. 35] «По теплой синеве тихонько плывут беловатые облачка. Между ними кое-где словно колокольчики развешаны» и т.д.

Послелоги динамической локализации осуществляют указание на изменение пространственной ориентации объекта вследствие его перемещения. Исходя из значения дифференциального компонента, они могут указывать на: а) движение, направленное около ориентира: Улавтне аштесть лотказь. Вакскаст ды перькаст таго-кить ардтнеть ластеть … [10, c. 94] «Возы были остановлены. Мимо них и вокруг них ездили какие-то всадники…»; б) движение с конечным достижением цели или с целью достижения контакта с ориентиром: … лисян вирьстэнть ды нерькставан яннэнтень … Эзганзо ютан састо-састо… [17, c. 42] «… выйду из леса и наткнусь на тропинку … По ней пройду тихо-тихо …»; в) движение за пределы ориентира: Островонтень сась венч. Эйстэнзэ кирнявтсть кеменьшка боецт [15, c. 98] «К острову подошла лодка. Из нее выпрыгнуло с десяток бойцов»; г) движение, направленное внутрь ориентира: … чоподантень ялгакс теевсь каштмолемась. Юткозост совась стенас понгавтозь часттнэнь кшнинь коське-калгодо вайгелест [18, c.19] «… темноте другом стало молчание. Во внутрь них вошел жестко-сухой голос повешенных на стене часов»; д) движение, направленное через ориентир: Акай пачкодсь Эряф лейнентень. Троксканзо ютамс путозь эчке чочко … [10, c. 11] «Акай добрался до речки Эряф. Для перехода через нее положено толстое бревно …»; е) движение, направленное к месту над, под, между ориентирами:  Те лишмесь пек кежеель, ды аволь эрьванень максылизе прянзо кильдемс. Лангозонзо ласте озыцянть нейке снартнесь ертомс … [12, c. 21] «Эта лошадь была очень злой, и не каждому удавалось взнуздать ее. На нее садящегося сразу пыталась сбросить …» и т.д.

Из послелогов, выражающих временные отношения, в качества средства связи компонентов ССЦ чаще всего используются мельга» «за», «после», пингстэ «при», «во время», при этом на временные отношения обычно накладываются пространственные. И это понятно, так как значения пространства и времени, передаваемые с помощью послелогов, очень тесто переплетаются между собой. Так, Л.П. Якубинский, доказывая первичность пространственного значения по отношению к временному, отмечал, что для выражения временных отношений используются те же слова, что и для выражения пространственных. Он указывает, что в русском языке нет ни одного временного предлога, который по своему происхождению не был бы пространственным. Более того, автор утверждает, что это закон для всех языков, знающих предлоги или послелоги [19, c. 255]. К этому мнению приходит и Л.В. Самосудова, анализируя в своей диссертационной работе признаки эрзянских послелогов с пространственными и временными значениями [20]. Наши наблюдения также доказывают правомерность этого положения [21, с.14–18]. Продемонстрируем это с помощью иллюстративного материала: Апак капша ютавтсть пингест эйсэ Петрань покштянзо-бабанзо. Мельгаст, прок артнезь, ташто карь печтизь эрямост тетянзо-аванзо [9, c. 82] «Не спеша прожили свой век дед и бабушка Петра. За ними, словно старый окрашенный лапоть, протянули свою жизнь его родители»; Миколь … чарькодсь: авась а пек парсте ваны сонзэ пелев. Пингстэнзэ рекомендациядонть кортамс а эряви [22, с. 30] «Миколь (Николай) … догадался: женщина не очень хорошо относится к нему (букв.: не очень хорошо смотрит в его сторону). При ней о рекомендации говорить  не стоит».

Послелоги марто «с», эйсэ «в», «с», эйс «в», «к», объединяя компоненты ССЦ, передают комитативные (совместности, соучастия) отношения: … вирень азордонть евтнеманть арсизе аволь сон. Эйзэнзэ поладсь бути ансяк аламошка … [12, с. 44] «… рассказ о хозяине леса придумал не он. К нему добавил если только немного…»; … мольсть малазост колмо тунь апак сода церат …

–  Костонтядо? – кевкстизе колмоцесь …

–  Минь Ало велень, –  отвечась Уля. – Витькстадо: тынсь васолдонь ли?

–  Вере велень, – уш, нама, згилязь, мерсь тона.

Мартонзотне ды Чувырькань Олда раказевсть [23, с. 47] «… подошли к ним трое совершенно незнакомых мужчин…

– Откуда вы? – спросил третий…

– Мы из села Алова (букв.: Нижнего села), – ответила Уля. – Признайтесь: сами издалека ли?

– Из верхнего села, – уж, конечно, насмехаясь, ответил тот.

Те, которые были с ним, и Олда (Евдокия) Чувырькаевых расхохотались».

В последнем примере наблюдается интересный момент: прономинализированный послелог марто «с» еще и субстантируется, присоединяя к себе суффикс определенности множественного числа  -тне.

Послелог эйсэ «в», кроме комитативных, может выражать и орудийные отношения: … уйсть моронь жойнемат. Эйсэст шнавсть ине масторонок ламо раськетнень паро тевест [24, с. 112] «… плыли звуки песен. В них восхвалялись славные дела многих народов нашей великой страны».

Послелог эйстэ «от», «из», «среди», который обычно используется для обозначения пространственных отношений, может служить для выражения субъектно-объектных отношений: Московсто Саранскоенть трокс ютасть дононь казакт. Эйстэдест ульнесть комсешка ломань [10, c. 34] «Из Москвы через Саранск прошли донские казаки. Их (букв.: среди них) было человек двадцать»; … соднозь коське тикше пусмот. Эйстэст ламо … [10, c. 98] «… развешаны пучки сухой травы. Их (букв.: из них) много …».

Послелоги, передающие другие типы отношений, несколько реже употребляются в роли средств МФС. Некоторый интерес могут вызвать следующие:

– кувалма «из-за»: … те кокоресь – монь сехте покш асатыксэм… Кувалманзо лангсон пеедькшнить [25, c.71] «… этот хохолок – мой самый большой недостаток… Из-за него надо мной насмехаются». Послелог кувалма ’из-за’, употребленный с лично-притяжательным суффиксом -нзо, обозначающим принадлежность предмета третьему лицу единственного числа, объединяет два последних компонента и одновременно с этим передает отношения причины;

– пельде «от»: – Се кодамо паро таркась? – конянь сормсезь, кевкстизе Олена [воеводань нинть].  Пельдензэ валонь евтамо эзь учо… [10, c.   99] «– Это какое хорошее место? – морща лоб, спросила Олена [жену воеводы]. От самой (букв.: нее) слов не ждала…». Послелог пельде «от», объединяя компоненты ССЦ, передает субъектные отношения;

– каршо «против», «напротив»: Од авась те шкане панжизе кенкшенть ды кевкстсь: – Эрьгела, удат? – Каршонзо кияк эзь пшкаде [26, c. 92]  «Мачеха (букв.: новая мать) в это время открыла дверь и спросила: – Эрьгела, спишь? – Ей (букв.: против нее) никто не ответил».  Здесь послелог каршо в роли фразовой скрепы передает отношения образа действия;

– таркас «вместо», «за»: Церынесь лиссь. Тарказонзо совасть евтазтне [24, c. 118] «Мальчик вышел. Вместо него вошли названные»; Кавто казактнень ваксс крыльцянтень кузсть колмо-ниле стрелец, … ушодсть кенкшенть керсеме. Тесэнь шалныцятненень а весенень вечкевсь истямо тевесь. Конат-конат капшазевсть туеме кабаконть эйстэ седе васов. Тарказост чийсть лият [10, с. 65] «На крыльцо  рядом с двумя казаками поднялись три-четыре стрельца, … начали рубить дверь. Не всем шумящим здесь понравилось это дело. Некоторые заторопились уйти подальше от кабака. Вместо них прибежали другие». Послелог таркас «вместо», «за», в обоих случаях употребленный с лично-притяжательным суффиксом 3-го лица в первом примере единственного, во втором – множественного числа,  выражает отношения замещения;

– кедьсэ «у», «от»: Кандра – ломанесь роботыця … Трешникесь тензэ сы эрьва ендо. Кедьсэст [Еленань ды Надянь] эриця ломанесь ансяк прясо чаравты ды дивси [22, с. 213] «Кандра (Кондратий) – человек работящий. Копейка ему идет отовсюду. Живущий у них [Елены ды Нади] человек только головой мотает и удивляется». В этом ССЦ послелог кедьсэ «у», употребленный с лично-притяжательным суффиксом -ст, обозначающим принадлежность предмета третьему лицу множественного числа,  объединяет два последних компонента и одновременно с этим передает отношения обладания;

Как видим из приведенных примеров, прономинализированным послелогам (как и собственно местоимениям, а также местоименным наречиям) свойственна заместительная функция. Так же, как и слова этих частей речи, они являются сигналами синсемантии. В случае использования прономинализированных послелогов мы имеем дело с морфологическими синонимами. Формы ваксканзо –  сонзэ вакска «мимо него / нее», вакссонзо –  сонзэ вакссо «рядом с ним / с ней», велькссэнзэ – сонзэ велъкссэ «над ним / ней», икелест – сынст икеле «перед ними», лангсонзо –  сонзэ лангсо «на нем / ней», мартонзо –  сонзэ марто «с ним / с ней», перькаст – сынст перька «вокруг них», эзганзо – сонзэ эзга «по нему / ней», потсонзо – сонзэ потсо «внутри него / нее», удалонзо – сонзэ удало «сзади него / нее» и т.д. близки по передаваемым значениям и выполняемым функциям.