«Романтик иногда чувствует себя причастным к прошлому, часто тоскует о будущем, но никогда духовно не принимает настоящее, остается ему чуждым со строгой последовательностью. Прошлое, как правило, ассоциируется с утраченным раем, в будущем видится возможность соединения с мировым целым, а настоящее рассматривается как неизбежная преграда на пути к идеалу» [4]. Но для М.Ю.Лермонтова категория времени имеет несколько иной вид.

В первую очередь стоит отметить, что Лермонтов решительно противопоставляет категории «прошлого» и «настоящего». В своих произведениях поэт отождествляет себя с лирическим героем, поэтому в его лирике довольно часто рассказ ведется от первого лица. Прошлое для него ассоциируется с детством, с юношеской порой, полной надежд и мечтаний:

«Бывало, для забавы я писал,
Тревожимый младенческой мечтой;
Бывало, я любовию страдал,
И, с бурною пылающей душой,
Я в ветренных стихах изображал
Таинственных видений милый рой.
Но дни надежд ко мне не придут вновь,
Но изменила первая любовь!..»

(«Последний сын вольности») [6].

Настоящее же лирического героя серо и уныло. Его окружают пустота и люди, которые отвергают его. Показательным в этом отношении является стихотворение «Выхожу один я на дорогу…» (1841):

«Уж не жду от жизни ничего я,
И не жаль мне прошлого ничуть;
Я ищу свободы и покоя!
Я б хотел забыться и заснуть!» [2, 226].

Настоящее, в поэзии Лермонтова, как и у всех романтиков,  является всего лишь мгновением, промежуточным состоянием между прошлым и будущим. Лермонтов не способен принять настоящее, по этой причине в его сознании происходит сжатие пространственно- временных координат собственной жизни.

« Как часто силой мысли в краткий час

Я жил века и жизнию иной,

И о земле позабывал…» [2, 85]

Именно в настоящем лирический герой способен эмоционально чувствовать отзвуки прошлого и страх перед будущим. Мгновение настоящего в поэзии Лермонтова пронизано напряженным ожиданием грядущих событий.

«Не говори: я трус, глупец!…
О! если так меня терзало
Сей жизни мрачное начало,
Какой же должен быть конец!..» [2, 77]

 Как правило, герой страшится будущего, так как уверен, что для него ничего хорошего уже не произойдет. В одном из своих стихотворений М.Ю. Лермонтов пишет: « Нет! все мои жестокие мученья- /Одно предчувствие гораздо больших бед.» Поэт понимает, что его будущее мрачно и печально и, сравнивая себя с Байроном, говорит: «Как он, ищу спокойствия напрасно,/Гоним повсюду мыслию одной./Гляжу назад — прошедшее ужасно;/Гляжу вперёд — там нет души родной!» ( К***) [2, 75].Лирический герой страшится не неизведанности будущего, а того, что он не обретет человека, близкого ему по духу, и так и останется отверженным и одиноким.

Категория будущего в поэзии Михаила Юрьевича раскрывается во многих стихотворениях, но всех их объединяет душевное напряжение героя, страх остаться лишним и непонятым. Э.Г. Герштейн в своей статье «Об одном лирическом цикле Лермонтова» пишет, что  «призрак бесплодной гибели, боязнь уйти из жизни, не исполнив своего предназначения, преследовали Лермонтова с юных лет» [1, 139].

«Я знал: удар судьбы меня не обойдет;
Я знал, что голова, любимая тобою,
С твоей груди на плаху перейдет;

Я говорил тебе: ни счастия, ни славы
Мне в мире не найти; — настанет час кровавый,
И я паду; и хитрая вражда
С улыбкой очернит мой недоцветший гений;
И я погибну без следа
Моих надежд, моих мучений;
Но я без страха жду довременный конец.»

(«Не сейся над моей пророческой судьбою…») [2,172]

В другом своем стихотворении Лермонтов предчувствует не только исход своей жизни, но и того, что за ее гранью:

«Боюсь не смерти я. О нет!

Боюсь исчезнуть совершенно.

Хочу, чтоб труд мой вдохновенный

Когда-нибудь увидел свет…»

И далее: « Но чувствую: покоя нет,

И там, и там его не будет…» [2, 74].

В стихотворениях глаголы прошедшего времени создают полную иллюзию, будто речь идет об уже свершившемся или надвигающемся событии.  Именно благодаря этому создается впечатление, что будущее героя уже было пережито им. Во всех стихотворениях М.Ю.Лермонтова будущее является лишь отражением уже давно минувшего. Эта мысль наиболее ярко отразилась в стихотворении «Сентенция»:

«Когда бы мог весь свет узнать,
Что жизнь с надеждами, мечтами –

Не что иное, как тетрадь
С давно известными стихами.» [2, 72].

Лирический герой Лермонтова является неким пророком собственной жизни.  Опыт переживаний, оставшихся в прошлом, переносится на его будущее. И в этом смысле будущего как-будто и нет: оно духовно и эстетически пережито до его реального наступления: будущее то же самое, что и прошлое, оно возвращает к тому же кругу переживаний, которые должны были бы остаться в прошлом. По этой причине поэт довольно часто говорит о собственной смерти, видя ее в своих снах. Наиболее глубинным и точным пророчеством Лермонтова о собственной гибели является его стихотворение «Сон»:

«В полдневный жар в долине Дагестана
С свинцом в груди лежал недвижим я;
Глубокая ещё дымилась рана,
По капле кровь точилася моя.

Лежал один я на песке долины;
Уступы скал теснилися кругом;
И солнце жгло их жёлтые вершины
И жгло меня — но спал я мёртвым сном» [7].

В.Соловьев в своем труде признает что «поэт был действительно глубоко ранен пулею в грудь, действительно лежал на песке с открытою раной, и действительно уступы скал теснилися кругом» [5]. Это, несомненно, доказывает уверенность Лермонтова в собственной гибели и пережитую им собственную смерть. Парадокс лермонтовского «Сна» — в осязаемой точности воспроизведения мельчайших подробностей вспоминаемого будущего.

В одной оксюморонной формуле Мережковского был точно схвачен главный феномен Лермонтова — феномен  «предузнавания». «Как другие вспоминают прошлое, так он <…> вспоминает будущее <…> Кажется, во всемирной поэзии нечто единственное — это воспоминание будущего» [3].

Таким образом, мы убедились, что категория времени в поэзии Лермонтова довольно своеобразна. В восприятии поэтом прошлого и настоящего видны явные романтические традиции. Будущее же носит несомненный отпечаток прошлого, как уже пережитое событие. Поэт припоминает его в своих снах и со страхом предчувствует в настоящем. Такое исключительное ощущение времени является доказательством пророческого характера лирики М.Ю. Лермонтова и объясняет «тоску по жизни» поэта, которая пронизывает все его творчество.

В IХ веке князь Моравии Ростислав обратился к Византийскому императору с просьбой способствовать растолкованию славянскому населению основы христианского вероучения на родном славянском языке. Это было вызвано политической причиной – княжество желало отделиться от Священной Римской империи. Византия откликнулась на эту просьбу и отправила в моравийское княжество миссию с двумя братьями во главе Константином и Мефодием. Братья были греками по происхождению, родом из города Фессалоники, известного славянам как Солунь, и поэтому могли свободно владеть славянским диалектом, который был присущ жителям города. Образованнейшие для своего времени братья ведут не только просветительскую деятельность, но и составляют переводы основных богослужебных книг на славянский язык. Братья прибывают в Моравию, здесь они не только осуществляют просветительскую работу, но и работают над переводами важнейших богослужебных книг на славянский язык. Из различных источников видно, что уже в 867 году переводы богослужебных книг были закончены. Необходима была лишь поддержка Папы Римского в том, чтобы миссионерская деятельность велась на славянском языке. Братья отправились в Рим, разрешение было получено, и с этого момента старославянский язык становится официальным литературным языком славянских народов.

Старославянский язык не являлся разговорным для славян IX века, он был специально создан для перевода церковной литературы и собственных славянских сочинений религиозной тематики. Тем не менее, его понимали говорящие на славянском языке в синтаксисе, морфологии и фонетике, лексика стала входить в оборот вместе с новой верой. Впоследствии он стал распространяться на другие территории, в частности на восточнославянские земли, населенные предками современных русских, украинцев, белорусов. Разговорным для них был древнерусский язык, а литературным письменным стал старославянский. Впоследствии старославянский воспринял некоторые черты живого древнерусского языка и до XVII века существовал как церковнославянский язык и использовался для написания художественных произведений, летописей, житий святых, поучений и других религиозных произведений.

Безусловно, русский язык взаимодействовал с церковнославянским языком на протяжении всей истории. Слова, проникающие в разговорный язык, не воспринимаются как нечто чужое. Старославянизмы не содержат в себе иноязычных. Это сопряжено, как уже было заявлено выше, с небольшим отличием в 9 веке славянских языков, вследствие этого слова, по происхождению старославянские, и слова, русские по происхождению, различаются очень незаметно.

Отличительные признаки старославянизмов.

1. Южные славянские языки имели в себе слова, начинающиеся со звука [а]. Что касается восточных территорий, то там перед звуком [а] развивался j. Поэтому старославянскому слову «агнец» будет соответствовать русское слово «ягненок». Необходимо иметь в виду, что не каждое слово, начинающееся с “а”, – старославянизм. Для определения старославянского характера слова целесообразно обнаружить коррелят из русского языка, то есть найти пару слов с равными или сходными значениями.

2. Напротив, русские слова имели возможность начинаться со звука “у”, в то время как южные славянские языки формировали перед этим звуком “j”. Слово “юный” по происхождению старославянизм, а “унылый” – русизм.Русское слово “уродливый” соответствует старославянизму “юродивый”.  В большенстве случаев связь до такой степени затемнена, что исключительно специальный анализ даст возможность её обнаружить. Так обстоит вопрос со словами “юдоль” и “удел”. Как и в предшествующем случае, нм необходимо обнаруживать пару слов, не зачисляя каждое слово с “ю” в начале (например, “юрта”) к старославянизмам.[5]

3. В древнерусском языке слова непосредственно начинались с “о”. В старославянском это было неосуществимо, русскому “о” соответствовала сочетание звуков “jе”, поэтому “один” – это русизм, а “единица” – старославянизм. Подобных пар не сильно много, к большинству  слов это не принадлежит, они обладают общеславянской основой (“есть”).

4. В старославянском языке был звук “щ”, ему в русском языке соответствовал “ч”. Такое соответствие имело место не в начале слова, а в середине, оно сопряжено с давним изменением общеславянских комбинаций  звуков, случившимся еще до возникновения письменной эпохи. Так, со старославянским языком сопряжен глагол “освещать”, а слово “свеча” – русское по происхождению. Ломоносов в одах именует Елизавету “дщерь Петрова” (старославянизм), русское по происхождению слово – “дочь”.Старославянизмом будет “пещера”, а русским – сохранившиеся в названиях монастырей прилагательное “печерский” (Киево–Печерская и Псково-Печерская Лавры).[5]

5. В середине слова в старославянском языке присутствовал звук “жд”, ему соответствовал русский “ж”. Вследствие этого “одежда” – старославянизм (русским считается слово “одёжа”, ставшее сегодня просторечным), русскому “чужой” соответствует старославянское “чуждый”.

6. Весьма ярким различием южного и восточного славянских диалектов стало дописьменное видоизменение комбинаций согласных с “р” и “л”, в следствии чего в южных языках, в том числе и в старославянском, возникли неполногласные сочетания “ра”, “ла”, “ре”, “ле” между двумя согласными звуками, в то время как в восточнославянском языке сформировались полногласные “оро”, “оло”, “ере”, “ело” (“оло”). “Млечный Путь” – старославянизм, а “молочные берега” – русизм.[5]  Русскому слову “город” соответствует старославянизм “град”, русскому “берег” – “брег”. Во многих корнях “ре” имеет иное происхождение, что можно заметить из этимологических словарей (например, “крест”) Бытует масса неполногласных слов, которые возникли в русском языке, совершенно вытеснив полногласный русизм, вследствие чего мы не имеем возможности самостоятельно создать пару для контроля и тоже вынуждены обратиться к справочникам (“время”). Порой встречаются оба варианта корня, но раскрыть их древнейшую связь случается тяжело (“бремя” – “беременный”).

7. Следующее дописьменное изменение комбинаций гласного и “р” или “л” в начале слова послужило тому, что русские совокупности “ро” и “ло” в начале слова соответствуют старославянским “ра” и “ла”. Скажем, слово “лодка” – русизм, а “ладья” – старославянизм”, «ровный” – русское слово, его старославянский аналог – “равный”. Подобных пар не сильно много, что сопряжено с особенностями изменения подобных древнеславянских сочетаний – подчас в связи с акцентными признаками перемены происходили иным путем, к примеру, в диалектах русского языка.

Перечисленными признаками как правило заканчивается список фонетических примет старославянизмов. Мы можем продолжить еще некоторыми.

8. В связи с всевозможными фонетическими видоизменениями в живом языке (после XII века) возникли приставки “с-”, “вс-” и другие. Специфика церковного произношения в пору, когда совершалось это фонетическое изменение, привела к образованию слов с приставками “вос-”, “со-”. Родственность этих слов часто затемнено, в связи с тем, что значения расходились. .В частности, подобные пары образуют слова “сбор” и “собор”, “всходы” и “восход”. Возможно обнаружить аналогичные пары и с суффиксами – “грецкий” как русизм и “греческий”. Близкие пары не совершенно метко изображают ситуацию “русизм” – “старославянизм”, ведь указанные слова когда-то составляли одну лексему. Лучше сказать они иллюстрируют иную эпоху и должны соотноситься как “русизм” и “церковнославянизм”, то есть слово, заимствованное живым русским языком из книжного церковнославянского уже в момент их совокупного наличия на Руси.

9. Ту же пару “русизм” – “церковнославянизм” составляют слова “перст” и “напёрсток”.  “небо” и “нёбо”. В живом языке периода 14-15 веков произошел трансформация звука [е] после мягких согласных перед твердыми в [о], в церковнославянском произношении его не существовало.[1]

Определить старославянское происхождение слова можно по его составу. Отдельные морфемы были типичными именно для старославянских слов и располагали другими соответствиями в древнерусском языке.

1. Старославянскими по происхождению обнаруживаются приставки “из-”, “низ-”, “пре-”, “чрез-”. В русском языке с ними соотносятся “вы-”, “пере-”, “через-”, в отдельных случаях аналогов не отыскивается. К примеру, слово “излить” будет старославянизмом с русским аналогом “вылить”, старославянскому “истекать” соответствует русское “вытекать”, старославянскими являются слова “преломить” (в соответствии с “переломить”), “чрезмерный”.[2]

2. Старославянскими являются слова с суффиксами “-ствиj”, “-знь”, “-чиj”, “-тв(а)”, “тель”, “-ын(я)”, “-арь”, “-анин”, “-ств”: “шествие”, “жизнь”, “кормчий”, “молитва”, “житель”, “гордыня”, “вратарь”, “египтянин”, “братство”.[2] История языка ведет к тому, что в большинстве случаев слово имеет одновременно старославянские и собственно русские особенности. Сопоставив слова “гражданин” и “горожанин”, мы откроем совместный старославянский суффикс, но различное оформление корня.

3. Так же старославянским признаком явлется начало сложного слова, так объясняются слова “благо”, “бого”, “суе”, “добро”, “мало”: “благодарить”, “суеверие”, “богослов”, “добродетель”, “малодушие”.[2]

Наряду с этим, старославянизмами будут все причастия (русские по происхождению слова с суффиксом “-уч” и “-ач” вместо “-ущ” и “-ащ” являются в современном русском языке прилагательными). “Горящий” – “горючий”, “стоящий” – “стоячий”.

Образование старославянского языка сопряжено с религиозными нуждами, поэтому естественно, что объединение слов, связанных с христианскими взглядами, является по происхождению старославянской. К этой группе причисляются такие понятия, как “грех” (а соответствующе и все образованные от него слова), “воскресение”, “пророк”, “святой”, “ангел”. Часть аналогичных слов используется в современном русском языке и в значениях, не связанных непосредственно с христианским учением. Необходимо лишь отметить, что не все слова данной ячейки обладают славянским, старославянским происхождением, существует каскад грецизмов и слов с латинской основой (скажем, слово “поп” не является славянским).

Сравнивая с русскими вариантами, Г. О. Винокур выделил три группы слов:

1.        Старославянские слова, русские варианты которых хотя и зафиксированы в древнерусских памятниках, но не употребительны (благо – болого, влага -волога);

2.        Старославянизмы, употребляемые наряду с русскими вариантами, имеющие иное значение (гражданин-горожанин, прах-порох);

3.        Старославянизмы, редко употребляемые в современном языке и имеющие русские варианты (глас-голос, влас-волос). [4]

«Благодаря Лермонтову русский язык далеко продвинулся вперед после Пушкина»- писал В. Г. Белинский. [1]

В языке произведений Лермонтова легко заметить сочетание различных видов предложений, слияние литературного языка с разговорной речью. К этому он стремиться уже в начале творческого пути. Одним из первых учителей Лермонтова был А. Ф. Мерзляков, но юноша решительно не соглашался с его мнением и обращался, прежде всего, к  пушкинским текстам. Он охотно пользовался архаизмами, которые не только придают возвышенность речи, но и нередко облегчают решения технических задач – сохранение ритма. В «Кавказском пленнике» не раз встречаются сей, младой, златой, враны. Первые опыты четырнадцатилетнего поэта непоследовательны, чувствуется влияние Пушкина, Батюшкова, Жуковского.

Широко применяются архаизмы для придания языку приподнятости. «Письмо» насыщено ими. Но свободны от славянизмов стихи, по замыслу близкие к разговорной речи: «Осень», «Романс», «Эпиграммы».

Немного архаизмов в более поздней поэме Лермонтова «Боярин Орша». Свободна от славянизмов «Песня про купца Калашникова», в которой слово младой встречается 1 раз, а молодой – 9 раз. Это показывает, что Лермонтов вовсе не отказывается полностью от употребления славянизмов и охотно использует их там, где они уместны. К тому же эти славянизмы были ещё в широком употреблении (врата, златой, ланиты, глас, лобзания, персты).

Присутствие славянизмов в поэме «Мцыри» вызвано теми же причинами, что и в «Демоне» – приподнятый тон, связь с монастырской обстановкой, использование более ранних произведений. Но не эти славянизмы: ниц, сребристый, хладный, глава, златой – определяют тон поэмы. Русских вариантов тех же слов в поэме гораздо больше: голос, голова, серебристый, холодный, золотой.

Заметную роль играют у Лермонтова взятые из Библии образы, фразеологизмы, отдельные выражения, что связано с его стремлением к яркой образности. Иногда он изменяет смысл библиизмов  в соответствии с решаемыми им художественными задачами. Изменен конец библейской притчи в «Мцыри». Изумителен по силе эпиграф, взятый из «Первой книги Царств; сокращен за счет подробностей.

«Вкушая, вкусих мало меда, омочив конец жезла, иже в руку мою, и се аз умираю»,- Лермонтов оставил самое существенное.

«Вкушая, вкусих мало меда и се аз умираю»,- стал не только энергичнее, но и приобрел обобщающее значение. [7]

Вот еще некоторые примеры употребления старославянизмов в поэме «Мцыри»: «Теперь один старик седой, // Развалин страж полуживой»; «Напрасно прятал я в траву // Мою усталую главу»; «В торжественный хваленья час // Лишь человека гордый глас»; «Когда, низверженный с небес, // В подземной пропасти исчез»; «Его в степи без чувств нашли // И вновь в обитель принесли» и т.д.[8]

Стоит заметить, что Лермонтов отказывается лишь от тех архаизмов, которые были уже тогда атрибутами поэтической речи и резко отличали её от разговорной. Но от тех славянизмов, которые были жизнеспособными и обогащали живую речь, он не отказывался.

Каждодневное употребление старославянского языка в богослужебной сфере, широкое использование его фактов в художественной литературе и быту – все это определило огромную роль старославянизмов в обогащении, развитии и совершенствовании русского литературного языка.

Этот процесс сделал лексику и фразеологию нашего литературного языка удивительно богатой разнообразной и выразительной, с ярким особым словено-русским характером. Употребление церковнославянских слов рядом с исконно русскими приводило к разным результатам и было неодинаковым в различные эпохи, в различных рамках государственной языковой политики и сферах иноязычного влияния.

Сейчас в связи с изменением в нашей стране социальных реалий и общественной обстановки – знание основ церковнославянской лексики и фразеологии могут быть очень благотворными, если мы будем по-настоящему радеть о чистоте и правильности нашего языка.

Будущее — часть линии времени, множество событий, которые ещё не произошли, но произойдут. Ввиду того, что события характеризуются как временем, так и местом, будущее занимает область пространственно-временного континуума.Так, в  словаре Т.Ф. Ефремовой дается несколько значений слову «Будущее»:

Период времени, который последует за настоящим.

Предстоящие события.

Дальнейшая судьба, участь кого-л., чего-л. [4].

Лермонтов в своих стихотворениях использует все возможные значения этого слова, но в то же время обогащает их новыми смысловыми и эмоциональными оттенками. Стоит отметить, что в контексте различных стихотворений автор по-разному смотрит на образ будущего. Этот образ зависит от эмоционального состояния героя, поэтому для осознания мотива будущего требуется рассмотреть многие лирические произведения  М.Ю.Лермонтова, которые связаны с данным мотивом.

Для начала можно заметить, что в стихотворении « Гляжу на будущность с боязнью», будущее у поэта сопряжено со страхом.

Гляжу на будущность с боязнью,

Гляжу на прошлое с тоской

И, как преступник перед казнью,

Ищу кругом души родной; [1, 166].

Герой ощущает себя как «преступник перед казнью», который ищет в толпе человека, с которым он мог бы разделить все свои горести. Стихотворение насыщено такой тревогой, столь требовательной заинтересованностью в будущем и столь энергичным запросом к жизни, что об усталом принятии конца не может быть и речи. Стихотворение необычно тем, что в нем схвачен психологически острый, мучительный, пограничный момент- между двух жизней. В данном контексте слово будущее означает период времени, который последует за настоящим. Датировка данного стихотворения весьма спорна. «Б.Эйхенбаум связывает его создание с арестом и ссылкой поэта в 1837 году, так как оно отражает напряженную внутреннюю ситуацию, когда перед возможностью крутого перелома подводится итог всему пережитому»[2, 113].

Эту же мысль продолжает стихотворение «1831-го ИЮНЯ 11 ДНЯ». Лермонтов пишет, что Грядущее тревожит его грудь, потому что он не знает как кончится его жизнь.

Душа сама собою стеснена,

Жизнь ненавистна, но и смерть страшна,

Находишь корень мук в себе самом,

И небо обвинить нельзя ни в чем.

Я к состоянью этому привык…[1, 78].

Лирический герой привык жить с этим состоянием напряженного ожидания и страха. Но неразрешимость противоречий в настоящем снимается темой будущего. Далее в этом же стихотворении Лермонтов пишет:

Я предузнал мой жребий, мой конец,

И грусти ранняя на мне печать;

И как я мучусь, знает лишь творец;

Но равнодушный мир не должен знать[1, 79].

Эти строки доказывают то, что герой боится не неизвестности, а самой смерти. «Грусти печать» лежит на нем от того, что он знает, что она скоро настанет.

В следующем стихотворении Лермонтова «Подражание Байрону» слово «будущее» сопряжено с мотивом мученичества:

Как цепь гремит за узником, за мной

Так мысль о будущем, и нет иной.

Я вижу длинный ряд тяжелых лет,

А там людьми презренный гроб, он ждет…[1, 89].

Стихотворение относится к 1830-31 годам. Герой ощущает себя узником в окружающем мире, и то будущее, которое произойдет является его цепью, его бременем в жизни. А то, что цепь гремит, является показателем того, что это тяжелое будущее постоянно напоминает о себе. Будущее в данном контексте выступает в значении участи героя, причем поэт прекрасно понимает, что участь его безрадостная и однозначная.

Стихотворение «Слава» тоже относится к 1830-31 годам. В нем «к обычным для раннего Лермонтова мотивам одиночества поэта, разобщенности с окружающим миром прибавляется важное признание, свидетельствующее о серьезном отношении юного Лермонтова к своему поэтическому труду» [2, 508]. В нем появляется немного иное понимание грядущего. Лирический герой не видит в будущем ничего. Оно для него закрыто завесой тайны, впереди он видит лишь мрак:

Пронзая будущего мрак,

Она (душа), бессильная, страдает

И в настоящем все не так,

Как бы хотелось ей, встречает. [1, 125].

Синонимично этому звучит стихотворение, написанное в 1836-37 годах:

Мое грядущее в тумане,

Былое полно мук и зла… [1, 174].

Тема будущего в нем раскрывается в сугубо-личном плане. В дальнейшем М.Ю.Лермонтов свяжет мысли о собственном будущем с размышлениями о судьбе поколения.

Противоположным образом лирический герой относится к будущему в стихотворении «Никто моим словам не внемлет… я один.»:

Я полон весь мечтами

О будущем… и дни мои толпой

Однообразною проходят предо мной,

И тщетно я ищу смущенными очами

Меж них хоть день один, отмеченный судьбой! [1, 228].

Автор признается, что не перестает мечтать о будущем, которое кажется ему радужным и светлым. Однако все чаще и чаще он приходит к выводу, что «дни мои толпой однообразною проходят предо мной». «Сразу и трудно понять, о каких днях, “толпой однообразною” проходящих перед мысленным воображением, идет речь – прошедших, или же о тех, которые еще не наступили, но встреча с которыми не сулит ничего нового? Скорее, и то, и другое. Опыт переживаний, оставшихся в прошлом, переносится на будущее. И в этом смысле будущего как-будто и нет: оно духовно и эстетически пережито до его реального наступления: будущее то же самое, что и прошлое, оно возвращает к тому же кругу переживаний, которые должны были бы остаться в прошлом» [3]. Необычайно то, что в данном стихотворении герой испытывает приятные эмоции при мыслях о будущем.  Оно выделяется особой сосредоточенно-спокойной тональностью, свойственной уже поздним стихам поэта. Прошлое в этом стихотворении замещается «однообразием» проходящих перед взором поэта дней. Смещение акцента во взгляде на свое прошлое свидетельствует о пересмотре М.Лермонтовым важнейших жизненных измерений, испытанных реальностью пережитого опыта. Здесь будущее имеет значение дальнейшей судьбы поэта и отражает надежду на что-то лучшее. Датировка этого стихотворения предположительно 1835-36 гг. «По настроению и теме стихотворение связано со стихотворением «Мое грядущее в тумане», записанном на том же листке» [2, 342].

В следующем стихотворении «Смерть» отношение героя к будущему меняется:

Оборвана цепь жизни молодой,

Окончен путь, бил час, пора домой,

Пора туда, где будущего нет,

Ни прошлого, ни вечности, ни лет;

Где нет ни ожиданий, ни страстей,

Ни горьких слез, ни славы, ни честей;

Где вспоминанье спит глубоким сном

И сердце в тесном доме гробовом

Не чувствует, что червь его грызет.

Пора. Устал я от земных забот. [1,109].

«Это одно из юношеских романтических стихотворений (1830-31) в основе которых глубоко пессимистические размышления о жизни и смерти»[2, 511].

В этом стихотворении будущее становится в линейный ряд с прошлым и вечностью. Герой уже не страшится будущего, не надеется на что-то лучшее, а относится к нему спокойно. Смерть предпочитается здесь жизни как избавление от «бездушных удовольствий», «бесполезных дум», безответной и «коварной любви», как желанное одиночество. Он говорит, что пробил час, «пора домой, пора туда, где будущего нет». В своем грядущем поэт не видит для себя будущего. И это состоянье небытия он ассоциирует со своим домом. Ему хочется ничего не чувствовать, чем ощущать тяжесть этого мира. Смерть является ключевым мотивом ожиданий поэта. Будущее употребляется в значении участи героя. Семантически эта учесть сопровождается образами небытия, статичности лирического героя.

В другом стихотворении с тем же названием «Смерть» и относящееся к тому же периоду (1830-31гг.):

Но не видал вокруг себя предметов

Земных и более не помнил я

Ни боли, ни тяжелых беспокойств

О будущей судьбе моей и смерти:

Все было мне так ясно и понятно,

И ни о чем себя не вопрошал я,

Как будто бы вернулся я туда,

Где долго жил, где все известно мне,

И лишь едва чувствительная тягость

В моем полете мне напоминала

Мое земное, краткое изгнанье. [1, 113].

В этом стихотворении меняется взгляд поэта на будущее. Оно построено как воспоминание о другом мире, который поэт видит в своем сне, как возвращение на землю «бесплодного духа» героя. Если во всех предыдущих стихотворениях протяженность времени строилась по линейному принципу, то в данном произведении поэт представляет время как круг, как некий цикл, который ему вскоре предстоит завершить. Будущая судьба и смерть является синонимами в данном контексте. Поэт уже не чувствует страха перед грядущим, потому что оно ему известно. Жизнь на земле в сознании автора является лишь мгновеньем, «кратким изгнанием» из истинного существования. Этой внутренней связью поэта с «вечностью» можно объяснить его знание собственной участи и его одиночество в мире людей.И не случайно М.Ю.Лермонтов припоминает об этом во сне. Считается, что во сне человек способен воспроизводить картины из своих прошлых жизней. В стихотворении поэт противопоставляет два мира- земной и небесный и говорит, что его истинный дом- это мир небесный. Он слишком причастен к нему, чтобы переживать из-за жизни на земле. «Характер описания стихотворения позволяет предполагать непосредственное влияние Дж. Байрона»[2, 511].  В этом произведении будущее имеет смысл только в инобытии, оно является лишь частью вечности.

Таким образом, можно заметить, что мировоззрение Лермонтова изменчиво. Оно является не цельной законченной концепцией, а динамично меняющимися образами. Умонастроение в мире М.Ю. Лермонтова объяснялось отчасти внешними или биографическими причинами, отчасти литературной традицией, влиянием философской поэзии Дж. Байрона и  русских шеллингианцев.  Наибольшее количество стихотворений, в которых поэт рассуждает о своей скорой смерти, относится к 1830-31 годам. В этот период происходит холерная эпидемия 1830 года, смерть отца в 1831 году, любовные переживания поэта. Но более всего такое умонастроение объясняется склонностью самого поэта к критической переоценке мелких или напрасных «земных забот». В своем восприятии и переживании времени М.Ю. Лермонтов являет образец романтического умонастроения. Ожидание смерти как освобождения от земных мук и страданий- распространенный мотив романтической поэзии. Но чаще всего в лирике Лермонтова смерть предстает не как финал земного пути, а как предвиденное ощущение скорой кончины.

Смена образов в стихотворениях зависит от эмоций лирического героя. Будущее то сопряжено со страхом и напряженным ожиданием, то вселяет надежду на перемены к лучшему. Но ключевым моментом к пониманию мотива будущего в лирике Лермонтова  становится осознание поэтом будущего как части вечности и своего места в этой вечности. При этом его состояние связано с покоем. Покой необходим как точка отсчета в самоопределении и неприемлем как внутреннее состояние, как способ бытия, и  вплоть до 1837 года у М.Ю. Лермонтова сохраняется негативное и полемическое отношение к покою как жизненной позиции. Позднее- это желаемое психологическое состояние, к которому стремится поэт и которое вполне соотносится со счастьем.

Для героя лирики М.Ю.Лермонтова смерть нередко предстает как событие уже заранее пережитое. Отсюда появление темы «живого мертвеца»: герой чувствует себя мертвым среди живых или ожившим среди мертвых, что делает его равнодушным к факту собственной гибели. Заранее пережитое героем ощущение смерти переносит события его дальнейшей реальной жизни в иной план, где душа является созерцателем земной жизни. В своих стихотворениях поэт как будто припоминает иную, внеземную жизнь, тем самым выводит мотив будущего на совершенно иной уровень- уровень инобытия и места в нем каждого из нас. Иначе говоря, будущее в его некоторых лирических произведениях приобретает совершенно иное семантическое наполнение, которое и не позволяет поэту остановиться на каком-то одном взгляде на грядущее.